Читаем без скачивания Красавчик - Леонард Пирагис

— Верно, хорошо! — вслух подумал Красавчик и тихий восторг наполнил его… Светлая радость затеплила огоньки в глазах и даже пробилась легким румянцем сквозь щеки. Он засмеялся без всякой причины: стало вдруг радостно и легко.

— Давно бы так! — одобрил Митька. — Хныкать нечего тут. Все хорошо и весело. Споем-ка!

И, не дожидаясь ответа, он затянул звонким альтом:

В Петербурге я родился,Воспитался у родных,Воровать я научилсяС самых малых лет своих…

Это была ухарская песня воров, которая больше всего нравилась Митьке. Ее бесшабашный мотив, в котором проскальзывала порой грусть, был как-то не у места среди торжественной лесной обстановки. Красавчик сразу почувствовал это и ему показалось, что эхо, как-то недоумевая, разносит звонкий голос друга:

Имел английские отмычки,Имел я финское перо,Я не боялся ни с кем стычки,И мне зарезать все равно…

Митька оборвал вдруг песню, словно смутившись чего-то. Последняя нота замерла где-то вдали тоскливым откликом, слившись с далеким криком кукушки. Тоскою повеяло.

— Не выходит что-то песня, — как бы удивился Митька. — С чего бы это? Ведь всегда хорошо выходило…

Он покачал головой и на минуту погрузился в раздумье. Потом поглядел на Красавчика и улыбнулся.

— Не такие тут песни петь надо, — заметил он.

Красавчик молчаливо согласился.

— Другую запоем! — не унывал Митька.

Но в памяти вертелись лишь разухабистые воровские мотивы, которые — Митька почувствовал это — не вязались с обстановкой, не «выходят» здесь. Тщетно поискав в памяти подходящую песню, Митька плюнул сердито:

— Черт с ними, с песнями! Попоем потом, а теперь скоро и дойдем уж — делом нужно заняться.

Выбрались на дорогу. Она извивалась между деревьев желтой песчаной полосой, то пропадая на поворотах, то снова появляясь лентой. Глубокие колеи, бороздившие ее, доказывали, что по ней часто ездят. Да и теперь слышался скрип колес где-то позади мальчуганов.

— Эта самая дорога и есть, — сообщил Митька. — Там вот у озера и будут дачи.

Он стал совершенно серьезен. Деловитость отразилась на лице. Брови нахмурились слегка, и Митька стал похож на прежнего Шманалу, собравшегося на «работу».

— Ты ничего не говори — лучше будет, наставлял он. — Слушай, что я буду говорить, и наматывай на ус. Уж это я буду пушку лить,[16] а ты молчи. Помни только, что погорельцы мы. Не забудешь?

— Ладно, — согласился Красавчик.

Теперь его начало уже интересовать, как-то Митька справится со своей ролью.

За одним из поворотов дороги лес расступался, дугой обходя обширную поляну. Дорога зазмеилась среди зеленых холмов и стала заметно опускаться. Куча яркой зелени лиственных дерев виднелась впереди. Среди нее мелькали красные железные и черепичные крыши и сверкала какая-то серебряная полоска.

— Вот они — дачи-то, — указал Митька. — А там вон озеро. Вишь сверкает…

Лошадиный топот, раздавшийся совсем близко, заставил Митьку замолкнуть. Он обернулся.

Из леса вынырнул небольшой, изящный шарабан-двуколка. Гимназист лет 12-ти правил жирной маленькой шведкой, Рядом с ним сидела дама, вся в черном, и длинная полоса крепа развевалась на ее шляпе.

— Ну, Мишка, держи ухо востро, — шепнул Митька. — Сейчас попробуем. Барыня-то вдова видно — лучшего случая и не найти.

Шарабан поравнялся с мальчиками, и Митька вдруг стал неузнаваем. На лице его изобразилось мигом что-то жалкое, слезливое. Он странно как-то всхлипнул и побежал за экипажем.

— Барыня-благодетельница, — услыхал Красавчик плаксивое причитание, — подай милостыньку Христа ради сиротинкам-погорельцам. Отец помер, а мать на пожаре сгорела. Ба-а-рыня, миленькая… Заставь Богу молить… Изба сгорела, мамка…

Красавчик забыл о своей роли. Вытаращив глаза от удивления, он следил за приятелем. Митька, жалкий, приниженный какой-то, бежал возле двуколки, тягучим молящим голосом выпрашивая подачку. Это было так непохоже на Шманалу, что Красавчик не мог придти в себя от изумления. Незаметный жест Митьки заставил его опомниться: Митька движением руки звал его к себе. Красавчик почувствовал, что кровь хлынула ему в лицо, но все-таки побежал за другом.

С минуту дама и гимназист с любопытством глядели на странную пару. Митька не переставал клянчить, а Красавчик молча бежал рядом с ним, не смея почему-то глаз оторвать от земли. Никогда еще он не собирал милостыни таким необыкновенным способом и весь горел от стыда.

Во взоре дамы отразилось сострадание. Движением руки она велела гимназисту остановить лошадь, и Красавчик ясно услышал фразу, сказанную вполголоса:

— Несчастные дети.

Красавчик еще больше смутился, а Митька воспользовался случаем, чтобы повторить длинный ряд причитаний. В голосе его дрожали слезы, когда он закончил:

— Ни рубашечки, ничего нет у нас, милостивица… Все погорело… Не найдется ли барыня, у тебя одежонки какой… Холодно так-то ночью в лесу… Голодно и холодно, — вспомнил он любимую фразу Крысиных плакальщиков.

Дама раскрыла ридикюль и принялась рыться в нем. Острым хищным взглядом скользнул Митька по ридикюлю, но мгновенно же физиономия его приняла страдальческий облик.

Дама протянула монету. Митька взял ее, униженно кланяясь и крестясь:

— Дай Бог тебе доброго здоровья, благодетельница-барыня. Бог не забудет тебя… Живи на радость деткам… Дай тебе Бог…

Ласковая улыбка осветила лицо дамы. Она еще раз окинула взглядом фигуры юных бродяг:

— Откуда вы, детки?

Голос был мягкий, ласковый и печальный. Красавчику никогда не приходилось слышать такого обращения. Голос дамы проник ему в душу и тронул в ней тоскливое что то, какие-то погибшие мечты… Он поднял глаза и встретился на минуту со взглядом дамы. Печален был взгляд ее и ласков в то же время.

— Откуда вы, детки?

— Из деревни Сороки, барыня, — беззастенчиво солгал Митька. — Под Петербургом это… Погорели мы… Пол деревни сгорело… Ма-амка… то-оже…

Он даже всхлипнул, словно воспоминание о сгоревшей «мамке» терзало его сердце. Красавчику не по себе стало: ему казалось преступным лгать такой доброй ласковой барыне.

Дама вздохнула. Кинула любящий взгляд на гимназиста, потом снова обернулась к нищенкам.

— Придите ко мне вечером, я вам приготовлю кое-что из платья. Вот адрес мой. Читать умеете?

— Умеем, умеем! — торопливо воскликнул Митька.

— Я живу вон в этих дачах, продолжала она, указывая белым квадратиком картона на дачи впереди. Приходите вечером, часов в девять. Ну, а пока прощайте, милые.

Гимназист тронул вожжи, и лошадка бойко побежала по дороге. Митька послал вслед двуколке несколько благодарностей и обернулся к приятелю. Он весь сиял торжеством.

— Что, ловко брат? Ломыгу[17] дала да еще одежу обещала… Что, брат?

Он подпрыгнул даже от избытка чувств и весело рассмеялся.

— Барынь-то этих всегда провести можно. Какую угодно пушку заряди — все сойдет… Не умею я стрелять по-твоему, а? Чего ты опять кислишься?

Красавчик не разделял восторга приятеля. Правда, он был доволен успехом, но в то же время его мучило что-то. Угрызения совести кололи душу. Стыдно было того, что Митька прибег к такому обману, чтобы получить подачку. Ему захотелось сказать об этом другу, но он не умел определить своих чувств и сказал только почти шепотом:

— Нехорошо это, Митя! — Митька даже рот раскрыл.

— Что нехорошо?

— А все это… Вот барыня… Ты соврал…

Он путался, сбивался и робко как-то глядел на Митьку, словно боясь, что тот не поймет его.

С минуту Митька недоумевал. Потом сердитый огонек вспыхнул в его глазах.

— Это нехорошо, что я одежу достал и ломыгу?

Он вызывающе глядел на Мишку, и недоброе что-то слышалось в его голосе, угроза какая-то. Красавчик совсем оробел.

— Да не то я, Митя… Не понимаешь ты, испуганно возразил он. — Не то я хотел сказать…

Митька продолжал смотреть молча. Потом презрение отразилось в его глазах. Он плюнул.

— А ну те к черту… Баба несчастная.

И сердито дернувшись, пошел дальше, весь горя негодованием и презрением. В мыслях он продолжал ругать приятеля и приходил к грустному заключению, что с таким «хнычем» им не зажить так, как хотелось ему.

Красавчик виновато брел позади. Тоскливо, неприятно было у него на душе. Он шел понурившись, пришибленный и убитый. Ему было неприятно, что Митька рассердился, не понял его, и в то же время чувствовал вину перед другом. Ведь чуть ли не ради него Митька разыграл комедию с дамой. Ведь не будь его, Шманала иным путем добыл бы себе нужную одежду, не унижаясь до выклянчивания и наглого обмана. И с его, Красавчика, стороны пожалуй нехорошо было упрекать приятеля…