Читаем без скачивания Гавань разбитых ракушек - Ника Муратова

— Но сегодня что-то себя превзошел. Ханна опять вся издергалась. И чего ей неймется? Я же не ее кусок хлеба отбираю. Мымра.

— Да плюнь ты на нее! У тебя тут, кстати, мобильник чуть не взорвался от звонков.

Ольга вновь нахмурилась. Двадцать пропущенных звонков, и все от мамы. Она поставила ее номер на «игнорирование». С кем с кем, а с ней разговаривать у нее не было никакого желания. Димыч вздохнул. Все очень серьезно. Он тоже заглянул на экран ее телефона. Если уж она с мамой не хочет общаться, дело швах.

— Что вы там на собрании секретничали?

— Да так, ерунда всякая. Ты же знаешь, наша НПО занимается всякой ерундой, польза от этого минимальная, зато шуму — хоть отбавляй.

— А если ты это знаешь, зачем так стараешься?

— Это моя работа, а я — профессионал. Какая мне разница, что мы в конечном итоге делаем? Ну пусть пара деревенских больниц получат десяток плакатов и коробку лекарств, кому от этого станет хуже? Маленькая, но польза.

— Ну да. Особенно сравнивая наш бюджет.

— А это, Димыч, не нашего ума дело. Нам платят, мы работаем. Деньги не из нашего кармана, так что…

— Мне Мыськин знаешь что сказал? Что теперь будут открывать еще один наш офис — в Дагестане.

— Еще бы! Ищи горячую точку — и ты найдешь там сотню НПО с благими намерениями. Почему всем хочется поставлять плакаты и контрацептивы туда, где неспокойная политическая обстановка? Там, где все спокойно и ни у кого нет политических интересов, нет никаких НПО, никто не ездит с ненужными лекциями, никто не рвется открывать подразделения. Тут много мозгов не надо, чтобы понять. Лучше закроем свои рты, а то и у стен есть уши.

Димка отъехал к своему столу. Он занимал совершенно непримечательную позицию в офисе, и его мало заботили политические дела. Ольгу они интересовали куда больше, и чем дальше, тем очевиднее она понимала, что происходит, но тщательно скрывала свой интерес, и не зря — это было билетом на выживание.

Телефон жег ладонь. Он возвращал ее к мыслям о матери. О доме. Она твердо решила, что не вернется туда. Ей даже не пришлось себя убеждать. Уговаривать. Решение пришло быстро и не вызывало сомнений. Это был не просто обман. Мама предала всех. Это было именно самым настоящим предательством — ее, отца, брошенной девочки. Теперь все они несут на себе крест ее ошибок и грехов. Ольга была уверена — они еще поплатятся за это. Когда-то вычитанные, услышанные мысли о карме всплыли на поверхность и словно шептали ей изнутри страшные пророчества, ужасающие прогнозы. В ее, Ольгиной, судьбе обязательно будет много плохого, хотя бы за то, что она стала частью этой чудовищной ошибки. Вся их семья, вся их жизнь казались ей теперь ошибкой. Если бы мать не бросила ребенка, она не вышла бы замуж за ее отца. И Ольги никогда бы не было. Ей достался чужой билет в жизнь. У кого-то билет отобрали, жестоко выбросив из очереди за счастьем, и отдали Ольге. На, деточка, держи свое право на радость и наслаждайся. Пока не знаешь, что случилось до. Как с этим жить? Неужели мать могла подумать, что Ольга поймет и простит? Уж лучше бы продолжала врать — и то легче. А теперь — неси груз чужих ошибок и сгибайся, пока хребет не сломается.

Нет, домой она не вернется. Она найдет квартиру, снимет комнату, будет жить самостоятельно. Двадцать восемь лет, в конце концов. Давно пора выпорхнуть из родительского гнезда, тем более насквозь прогнившего. У Димки задерживаться тоже не стоило — еще подумает, что она решила связать свою жизнь с ним, чего не хватало! Он, конечно, очень милый и не грузит ее никакими проблемами, но… Нет, определенно — нужен свой угол. И как можно скорее.

Вечером ей позвонил отец. Спросил, в чем дело. Мама не смогла ему толком ни о чем рассказать, только плакала и говорила, что дочь не захотела ее понять. Не дело хлопать дверью и уходить, сказал отец. Хочет ли она побеседовать с ним? Нет, не хочет. Не сейчас. Дайте ей время.

Так и поговорили. В голосе отца — горечь. Жалко его. Он-то при чем? Он как раз в числе пострадавших.

В субботу утром она ему позвонила сама. Попросила приехать в кафе.

— Пообедаем? — спросила она.

Он моментально согласился. Не упрекал, что она не звонила столько дней. Просто сказал — да, давай пообедаем.

— Что тебе сказала мама?

Этим вопросом она встретила его в кафе. Папа как-то по-стариковски втянул голову в плечи и поправил очки.

— Что когда-то совершила ошибку, которую ты ей не можешь простить.

— Сказала, какую ошибку?

— Нет. А я и не хочу знать, Оль.

— Почему?

Она смотрела на него упрямым взглядом, пыталась найти следы возмущения, страдания. Не было в отцовских глазах, густо окруженных лучистыми морщинами, возмущения. Была тревога, была боль, но то была боль от переживаний — в его семье беда, разлад, его любимые, родные девочки не могут найти общего языка. Крепко сбитый и комфортный мир треснул. Вот что его тревожило. Его дочь сидела перед ним с гордо поднятой головой, упрямая, настроенная на бескомпромиссную войну. Она еще так молода, она не знает, что в жизни нет ничего бескомпромиссного. Они что-то упустили в ее воспитании. Они что-то неправильно объяснили ей, когда она росла и познавала мир. Они не смогли рассказать ей вовремя, что в мире нет черного и белого, что у всего есть множество оттенков, надо уметь видеть их, надо уметь смотреть на вещи с разных углов, и тогда, как на диске с лазерным рисунком, проявятся совсем другие узоры, совсем другие цвета, возможно, более понятные и доступные объяснению. У него не хватало слов ни успокоить жену, ни уверить дочь в их любви. Как все сложно в мозгу Homo Sapience! Ему, как биологу, казалось, что людям во многом надо поучиться у животных. Эволюция, приведшая к такому восхитительному прогрессу разума, сыграла жестокую шутку — теперь этот разум не мог прийти к согласию с самим собой и, вместо того чтобы делать все для процветания и выживания человеческого вида, все чаще и чаще способствовал противоположному. Вот так у Оли сейчас. Она, вместо того чтобы попытаться найти мир и сохранить семью, бежит. Бежит сломя голову, готова хоть выброситься из окна их некогда довольно уютного и комфортного семейного гнезда, готова разбить голову, лишь бы не идти на разумный компромисс, лишь бы не послушать здоровый инстинкт родных уз. Он упомянул как-то об этом Марине, а она лишь горько усмехнулась: «Ты смотришь на все как биолог. Взгляни на это как отец. Мы вырастили ее такой. Мы не смогли, не справились…»

— Оля, мир ведь не черно-белый, понимаешь? — он так много думал об этом, что фраза вылетела, как запрограммированная. — Мне казалось, ты знаешь об этом.

— При чем тут это, папа? Разве не ты говорил мне, что есть вещи, которые нельзя принять ни при каких обстоятельствах, если это идет вразрез с твоими принципами? Сейчас именно такая ситуация. Если она не хочет говорить тебе, это ее право, я тоже не буду. Но общаться с ней я больше не хочу. С тобой — всегда и сколько угодно, но не с ней. Если бы ты знал, в чем дело…

Ольга прикусила губу. Нет, на это она не пойдет. Не имеет права. Это не ее тайна.

Отец помолчал, задумался, прежде чем ответить. Трудно было подобрать слова, такие, которые не ранили бы ее, так, чтобы она поняла, что он ее не осуждает.

— Понимаешь, дочка, родных людей любят, как говорится, со всеми потрохами. Со всеми скелетами в шкафу, со всеми недостатками. Родных людей прощают, даже если это иногда кажется невозможным.

— Есть вещи, которые нельзя простить.

— Это максимализм, Оль. Ты уже большая девочка, ты вполне можешь представить себя в роли матери. И вот подумай: ты растишь свою дочь, любишь ее, даешь ей все, что можешь, и вдруг она отказывается простить тебя за какую-то одну-единственную ошибку и прерывает все отношения. Это нелогично, Оль. Это неправильно.

Теперь замолчала Ольга. Он в чем-то прав. Но не во всем. Прежде всего в том, что она не была так уж уверена, что мать любила ее всю жизнь, как другие матери любят своих дочерей. Хотя кто знает, как любят… Но ей всегда недоставало тепла. Да, у нее все было. Да, она встала на ноги не без помощи и поддержки родителей. Но вот папа — он всегда был ближе, с ним можно было просто поваляться на диване и поговорить ни о чем. Хихикать и потешаться над всякими глупостями. А мама — она как занятой начальник, обращайтесь только по важным вопросам, не отвлекайте, не разочаровывайте. Папа, казалось, не замечал этого. Его устраивало, что дома спокойно и все счастливы. Поверит ли отец, если сказать ему сейчас, что мать не так уж сильно и любила Ольгу, как ему кажется? Нет. Он маму, похоже, любит. И Ольга никогда не жаловалась ему на отношения между ней и матерью. Он не сможет понять, как это среди ясного неба разразилась гроза. Он скажет, что это Олины эмоции искажают картину восприятия. Но Ольге так не казалось.

— Может, это и чепуха все, и неправильно. Но я не могу ее видеть сейчас. Папа, ты должен меня понять. Может, позже я остыну, пойму, смогу простить, как ты говоришь. Но не сейчас.