Незнакомые, необычные сочетания слов, непривычные интонации, и главное — отец читал книгу на память, его глаза были закрыты.
Я медленно перелистывал страницы.
— Ты помнишь всё на память? Всё-всё?
— Я и сам удивился, — ответил мне отец. — Ведь прошло много лет. Я вспоминаю свое детство, свою молодость… Да что говорить, мне и шести лет не было, когда отец стал приучать меня к Великому Деланию… Великое Делание! Какое горькое и смешное, бесполезное и чудесное заблуждение!.. Да, Меканикусы сотни лет искали способ искусственного приготовления золота, искали настойчиво. Мы были известны среди алхимиков. Некоторые опыты проводились из поколения в поколение — от деда к внуку, от отца к сыну… Понимаешь, Карл? Один опыт, который длится сотню лет! Среди Меканикусов были аптекари, были купцы, но все свободное время твои предки проводили внизу, в подвале. Да, да, в том самом подвале, куда ты иногда ходишь мечтать и фантазировать. Но, знаешь, я не жалею ни о чем… Мое раннее, очень раннее знакомство со старинными алхимическими приемами оказалось пресерьезной школой современного химического эксперимента и анализа. Я удивлял своих учителей, образованных, настоящих химиков, не алхимиков. «Какие руки, Юстус Меканикус, говорили они мне, что за глаза!» Они не знали, что у меня руки наследника десятка алхимиков, что моя наблюдательность химика вырабатывалась в том возрасте, когда другие дети не могут самостоятельно зашнуровать свои башмаки и утереть собственный нос…
Я положил свою руку рядом с рукой отца, и мы переглянулись. У нас были одинаковые, очень схожие по своему складу руки. Они были не похожи на руки других людей. Очень ширококостые, но с длинными пальцами. Во Франции мне не раз говорили: «Ну и лапы! А ну, Карл, сожми кулак!» И правда, у меня, пятнадцатилетнего мальчишки, кулак был таким, какой не всегда встретишь у взрослого мужчины.
— Быть тебе химиком! — вдруг сказал мой отец. — Поверь, химия не такая уж неинтересная наука, если столько Меканикусов служили ей всей своей жизнью. Я не буду тебя неволить, но… — Отец вновь открыл книгу и медленно ее перелистывал.
— Отец, — сказал я, — отец, эти значки я видел там, внизу, в нашем подвале…
— В этом нет ничего удивительного.
— Они написаны на стене. Прямо на кирпичах.
— Но подвал был оштукатурен перед войной!
— Там сошла штукатурка, откололась…
Отец взял фонарь, и мы спустились вниз. Я провел отца мимо бочек из-под вина и стеклянных бутылей, к полуразвалившейся печи с вмазанными в нее стеклянными трубками.
— Это атанор, — сказал отец, — печь старых алхимиков… Так где же ты видел надпись?
Я показал ему то место, где осыпалась штукатурка. Узкий луч света падал из окна, выходившего во двор. На кирпичах темнели значки и буквы. Лицо отца стало серьезным.
— Принеси-ка мне молоток, — попросил он.
Я вихрем вылетел из подвала, а когда вернулся, отец подобранным в мусоре ломом уже осторожно и неторопливо обивал штукатурку. Потом он тщательно зарисовал значки. Мы вернулись в кабинет.
— Действительно, здесь есть надпись, и она, по-видимому, имеет смысл. Так, буква «Z»… В сочетании с соседними она обозначает «замазывание». Но я не вижу знака Великого Делания. Неужели надпись не имеет отношения к алхимии?
Почти все мои соученики во время войны эвакуировались во Францию, Швецию или Англию. Они привезли оттуда с собой неизвестные нам раньше игры, чужеземные привычки. Я никому из них не рассказывал о том открытии, которое я сделал. Мне было так приятно иметь свою собственную тайну.
Как-то вечером отец позвал меня.
— Карл, — сказал он, — а ведь я прочел надпись, что была на кирпичах. Она читается, как ребус, и буква «Z» действительно обозначает «замазывание»., Я все время искал указания на какой-нибудь химический процесс, поэтому никак не мог расшифровать. Вот что надпись означает…
Отец протянул мне испещренный значками листок бумаги; внизу стояли слова:
УХОЖУ К ГЁЗАМ. ВСЕ СКРЫТО ПОД КАМНЕМ
Меканикус Адепт.
— Адепт?
— Да, семейное предание говорит, что Меканикусы были адептами, то есть счастливыми обладателями философского камня[2].
— А может быть, они действительно владели этим философским камнем?
— Нет, нет, философского камня у них, конечно, не было, но чем-то, что принесло им богатство, они владели. Я твердо знаю, что именно во времена гёзов[3] или немного раньше Меканикусы стали очень успешно торговать. Как из нищих алхимиков Меканикусы превратились в одну из солидных купеческих семей Намюра, мне неизвестно. Здесь был какой-то секрет.
— Гёзы?.. Это те, кто восстал против испанского ига? Они подняли народ Фландрии… Тиль Уленшпигель… Сколько же лет прошло?
— Почти четыреста лет этой надписи. Да, Карл, каменная кладка очень старая. Завтра попробуем встать пораньше и займемся нашим тайником.
III
На следующий день я проснулся чуть свет. Моя комната была на втором этаже, как раз над кабинетом отца. Полуодетый, я скатился вниз. Франсуа широким, большим напильником оттачивал ржавую кирку, похожую на длинный и острый птичий клюв. Отец разматывал длинный шнур.
— Одевайся, — сказал он. — После завтрака займемся раскопками.
Мы наскоро позавтракали. Я, обжигаясь жареным картофелем, проливая кофе, первым поднялся из-за стола. Отец также торопился и смотрел на меня с понимающей усмешкой. Франсуа уже возился в подвале. Он аккуратно и старательно водружал ящик на ящик, одну бочку на другую. Иногда раздавался звон стекла: под ногами было много осколков старинных реторт и бутылей, стеклянного тростника.
Отец протянул внутрь подвала шнур с электрической лампой. И, когда она зажглась, осветив сводчатые стены подвала, ярким красным пятном выделились обнаженные кирпичи.
Работа оказалась совсем не такой уж легкой. Кирпич был необыкновенно прочный. Франсуа принес шоферские очки-консервы, так как при каждом ударе отлетали острые осколки.
Время от времени отец поглядывал на часы, потом, передав кирку Франсуа, с сожалением покинул нас — его уже ждали на заводе.
Мы остались вдвоем — я и Франсуа. Я попросил позволения поработать киркой самому. Франсуа, который, видимо, совсем не одобрял эту «глупую затею — долбить хорошую стену», ушел наверх. А я продолжал колотить по красным кирпичам. Вскоре они стали похожими на куски обглоданного мышами сыра. Я очень устал, бил неточно, и при одном из ударов кирка вонзилась совсем не туда, куда я хотел. Большой кусок штукатурки отделился от стены. Под ним была серовато-желтая стена; красной кирпичной кладки здесь уже не было. Я быстро стал обивать штукатурку. Оказалось, что красная кирпичная кладка имела форму квадрата, а ее окружал камень, желтый и мягкий. Вскоре кирка провалилась в щель между красным и желтым, провалилась в какую-то пустоту. Сердце мое забилось. В подвал спустился Франсуа. Я показал ему на сделанное отверстие, и он пятью — шестью сильными ударами расширил его. Франсуа был очень сильный человек. Он плавал в молодости на голландских и норвежских судах, работал грузчиком в Антверпене. Сейчас в нем проснулся азарт бывалого человека. Осколки кирпичей брызгами взлетали при каждом ударе. Потом Франсуа стал наносить удары всё реже и реже, он к чему-то прислушивался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
