Читаем без скачивания Подросток былых времен - Франсуа Мориак

Симон смотрел на меня, раскрыв рот.

- Вы признаете Дрейфуса невиновным? Вот тебе на!

- Но, Симон, я признаю лишь то, что бросается в глаза, - тупой антиклерикализм Комба под стать тупому клерикализму, который царил и продолжает царить в нашем лагере; мы можем наблюдать это здесь, в нашем кантоне, как в капле воды под микроскопом: требование моей матери, чтобы арендаторы отдавали дочерей на обучение монахиням, положение учительницы светской школы, "барышни", которой чураются как прокаженной, а в церкви загоняют в угол.

Симон прошептал:

- Но тогда...

- Что тогда? Пусть не будет ни грана подлинного христианства у наших мнимых христиан, пусть получат они по заслугам еще на этом свете, это не меняет ничего в условиях задачи, поставленной перед молодым аббатом, жаждущим пробиться на первое место. Необходимо выбрать правильное направление с самого начала, взять курс на Париж, на духовную академию, затем, если возможно, на Рим. Главное, стать необходимым одному из тех, кто активно действует на церковной арене, им всегда нужна в помощь голова вроде вашей, "голова, в которой все умещается", как говорит моя мама. Они по большей части не слишком сильны в науке.

- Боюсь, что и я не сильнее.

- Не беда! Главное иметь "голову, в которой все умещается". Основы у вас есть, я полагаю? Томизм [учение Фомы Аквинского, принятое ортодоксальной католической церковью] для повседневного употребления, то, что Донзак называет "непоколебимый томизм"...

Мы остановились на лугу, прямо против дома. Симон стоял к дому спиной и не видел, что на террасе маячат две черные грузные фигуры - мама и господин настоятель. Заметив нас, они поспешно скрылись.

- Разумеется, Симон, вам нужно будет как следует познакомиться с ересью, против которой вы собираетесь бороться, - с "модернизмом". Читали ли вы хоть немного Ньюмена, Мориса Блонделя, Ле Руа, Луази, Лабертоньера?..

Он жалобно признался, что едва знает их имена.

- Донзаку ничего не стоит дать вам полную библиографию.

- Но он ими восхищается?

- Да, но он не может не удивляться глупости и невежеству их противников, он знает, как следовало бы с ними спорить, стоя на точке зрения томизма. Он сумеет великолепно вооружить вас против них, причем так, чтобы ваша позиция не отдавала ретроградством. Впрочем, богословие это только основа. Важно правильно выбрать себе специальность, например каноническое право, одним словом, какую-нибудь дисциплину в этом роде, тут я вам не советчик, так уж у меня устроена голова - в ней умещаются только определенные идеи.

Я свернул на аллею, ведущую к большому дубу, чтобы нас не могли увидеть из дома. Сумерки еще не наступили, но от реки потянуло прохладой. Симон теперь уже не пытался уйти. Хоть этого-то я добился. Он шел, опустив глаза, словно окаменев, в глубокой сосредоточенности: жесткое, мертвенно-бледное лицо без кровинки - не выделяются даже губы - с черной двухдневной щетиной на щеках, это лицо встает у меня перед глазами, когда я думаю о Симоне. Таким я увидел его, когда мы подошли к большому дубу. Он прошептал:

- Слишком поздно! Слишком поздно!

- Нет, не поздно, раз вы еще здесь.

Я сел на скамью, прислонившись к дубу. Он остался стоять. Мне почудился трепет надкрылий готового взлететь майского жука. Ах, удержать его, удержать во что бы то ни стало!

- Большой дуб, - сказал я, - помог мне сыграть забавную шутку с господином настоятелем...

- Вы позволяете себе шутки с господином настоятелем?

Я рассказал ему о своей исповеди седьмого сентября. Сначала он не хотел верить: "Э! Рассказывайте!" Он смеялся. Никогда я не видел, чтобы он так хохотал. Раньше чем приобщать его к "модернизму", придется научить его пользоваться зубной щеткой.

- Самое интересное, - сказал я, - что я действительно с детства придерживаюсь идолопоклонства!

Я прижался к божественному дубу щекой, а потом надолго прильнул губами. Симон присел рядом. Он уже не смеялся. Он спросил, не была ли эта исповедь кощунством.

- Нет, настоятель рассудил иначе.

- Он знал, что вы неповинны в других грехах?

Я не ответил. Симон пробормотал:

- Извините меня.

- Вам не в чем извиняться. Просто я не люблю говорить о таких вещах.

- Однако они связаны со всей этой историей, с нашим спором. Да, с тем, что господин мэр называет "грехом против природы", то есть с вынужденным безбрачием... Вы не понимаете, - сказал он с неожиданной нежностью, - вы ангел. Впрочем, полуангел, полудьявол, - добавил он, засмеявшись.

- Послушайте, Симон, я знаю, о чем идет речь, уж поверьте мне. Разумеется, прежде чем согласиться на эти условия, человек должен испытать себя. Но если хватит у него сил и мужества, как поможет ему это в дальнейшем продвижении! Вас ждет крутой подъем, подумайте, какое преимущество - не тащить за собой детей. Безбрачие? Но оно облегчит вам победу.

- Да, но речь идет о чистоте. А послушали бы вы, что говорит об этом господин Дюпор...

- Господин Дюпор сам не лучше других, у него две постоянные связи, да еще он работниц к себе зазывает...

- Возможно, но ведь и не хуже?

- Во всяком случае, не брак способен разрешить задачу, поставленную перед нами плотью и этим непонятным сочетанием души, взыскующей бога, с самым животным инстинктом.

Симон пробормотал:

- Но есть же такие, что любят друг друга.

- Да, Симон, есть такие, что любят. Но, может быть, это тоже призвание.

- Господин Дюпор говорит, что его во мне истребили и в вас тоже. В общем, он так полагает.

- Я сам часто обвинял в этом воспитание, которое получили мы оба, Лоран и я. Но Лоран как раз похож на всех остальных. Он даже раньше времени стал бегать за девицами. Я же родился иным... Я родился с чувством отвращения... А вовсе не ангелочком, как вы думаете... Сейчас я вас удивлю: я еще и боязлив до малодушия. Причиной всему один пустяковый случай. Вы бывали на ярмарке в Бордо, на площади Кенконс, в октябре и в марте?

- Э! Вы думаете, нас, семинаристов, водят гулять на ярмарку?

- Это изумительное место, поэтичное необыкновенно.

- Что? Бордоская ярмарка?

Крестьянин прежде всего думает, что над ним смеются.

- Да, там в каждом балагане свое небывалое представление. В каждом играют свою музыку, не заботясь о других. В общем, получается чудовищная какофония, пропитанная запахом карамели и жареного картофеля, а в стороне - подозрительный домик с женским именем на вывеске, и сквозь дыру в занавесе вдруг мелькнет рука или ляжка великанши. И размалеванные картины, где господа и дамы распивают шампанское, а у метрдотеля во фраке вместо головы череп - это смерть! А за площадью словно театральный задник - река и скользящие по небу корабли...

- Зачем вы мне все это рассказываете?

Симон смотрел на меня с подозрением. Я неосторожно вспугнул его, вместо того чтобы приманить. Я снова почувствовал, как дрогнули надкрылья майского жука. Я быстро заговорил:

- Чтобы вы узнали об одном происшествии, которое помогло мне сделаться, по вашим словам, ангелом. Однажды на этой ярмарке я зашел в музей Дюпюитрена. Там были выставлены восковые муляжи органов человеческого тела. Цели, очевидно, были самые нравоучительные, но среди прочего там изображались и роды.

- Мадам разрешила вам?

- Нет, случилось так, что я вышел из дому один, с товарищем. И вдруг я увидел... Я буду видеть это до конца моей жизни, да, до последнего вздоха... На этикетке было написано: "Половой орган негра, изъеденный сифилисом".

Некоторое время мы оба молчали. Вдруг Симон спросил:

- Что означает для вас чистота? Что сказали бы вы семинаристу, если бы он спросил у вас, зачем нужна чистота?

- Чтобы можно было отдать себя. Так ответил мне молодой священник, которому я однажды исповедовался. Отдавать себя всем, говорил он, - в этом наше призвание, и оно требует абсолютной чистоты. Тогда можно отдать себя без остатка, ни о чем не рассуждая.

- Э, нет, господин Ален! Вы что же, издеваетесь надо мной? Только что вы возвещали и сулили мне триумфы в миру, а теперь, выходит, надо отдать себя и стремиться к чистоте для того, чтобы можно было себя отдавать...

Он ухмылялся, злорадствуя, что ткнул меня носом в мои же противоречия. Я взял его за руку. Она была влажная. Я ощутил его лишенный суставов шестой палец, похожий на червя, которого можно раздавить и "выпустить сок", как говорил Лоран, когда был маленький. Преодолев отвращение, я сказал:

- Вы не понимаете меня. Разумеется, в том плане, в каком идет спор с господином Дюпором, я не могу обещать вам ничего другого, кроме успеха в миру, который, самое большее, может сделать вас князем церкви... князем церкви и перед людьми, и перед богом. Ибо если вы добьетесь успеха, то в сане епископа или кардинала вы будете выполнять долг милосердия и по отношению к верующим, и ко всей церкви в целом. Но знайте: в любой момент стремительного бега к почестям, на любом повороте этого триумфального пути вы можете его оставить, отказаться от всего, стать святым, об этом вы тоже мечтаете, я знаю.