Читаем без скачивания Последняя тайна Лермонтова - Ольга Тарасевич

Но это все легко и быстро лечится. Петербургом.

ГЛАВА 2

Средниково, 1830 год, Михаил Лермонтов

ЧерноокойТвои пленительные очиЯснее дня, темнее ночиВблизи тебя до этих порЯ не слыхал в груди огня;Встречал ли твой волшебный взор —Не билось сердце у меня.И пламень звездочных очей,Который, вечно, может быть,Останется в груди моей,Не мог меня воспламенить.К чему ж разлуки первый звукМеня заставил трепетать?Он не предвестник долгих мук,Я не люблю! Зачем страдать?Однако же хоть день, хоть часЖелал бы дольше здесь пробыть,Чтоб блеском ваших чудных глазТревогу мыслей усмирить[8]

Мишель, кусая пальцы, перечел стихотворение, написанное минувшей ночью.

Не очень-то, как теперь кажется, складно вышло. «Вблизи ТЕБЯ до этих пор» – а потом, уж под конец «Чтоб блеском ВАШИХ чудных глаз». Если бы имелся под рукой чистый лист и перо, можно было бы переделать предпоследнюю строку. А хотя бы и так: «Чтоб блеском ЧЕРНЫХ чудных глаз».

Вчера, впрочем, строки казались почти совершенными. Или уже сегодня? Одна за другой сгорели без остатка две толстые свечи. А с ними и ночь растаяла. Последние слова перо вывело, когда в распахнутое окно усадьбы пробрались первые лучи просыпающегося солнца.

Итак, вот стихи, удачные ли, плохие ли – но они готовы. Для нее, miss Black eyes, Екатерины Сушковой.

Екатерина...

Катя, Катенька!

Невероятно – замирает сердце, и больно ему от предстоящей разлуки. По-настоящему больно!

Хочется видеть стройную ее фигурку, светлое платье, плывущее по тенистой аллее. Вот если бы только Катерина вдруг пришла, села рядом на скамью в беседке. И можно было бы сколь угодно долго любоваться ее черными глазами. А еще темными косами, венцом украшающими бледное красивое личико.

Катя – веселушка, Катя – кокетка.

Те же косы – вздумала поспорить на пуд конфект, что у ней на голове нет ни одного фальшивого волоска, ни накладок, ни шиньонов. Расплела после обеда волосы, дивный черный водопад. Все господа залюбовались, а барышни завистливо побледнели и сильно дергали за пряди: настоящие ли?

– Кокетка! – невольно вырвалось у него, раздосадованного доступной для всех красотой miss Black eyes.

– А вы – завистник, – выпалила Катя, отводя за спину тяжелые черные волосы. – Вам завидно, что я выиграла пуд конфект. О, не переживайте, я вас обязательно угощу!

– Я не ем конфект, – соврал Мишель, сжимая за спиной свои ладони. Руки так и тянулись приласкать черный водопад, струящийся по белым фарфоровым плечам. – Конфекты – сущий вздор!

– Не надо лукавить! Все дети любят сладкое!

Ласковый взгляд, шаловливая улыбка на ее устах.

Право же, взяла бы лучше нож и зарезала. Ей это никакого труда не составило бы!

Да, Катя старше на два года. И ездит на балы, а там танцует мазурку с кавалерами. Но... зачем же все время подчеркивать, что он в ее глазах – сущий ребенок?! Ведь он и Пушкина знает, и Байрона, и Ламартина...

«Игра стала жизнью моей, – грустно усмехнулся Мишель, вглядываясь в сумрак аллеи. Увы, желанной Кати все не было. А как хотелось скорее показать ей стихи! – Я больше не притворяюсь влюбленным. Я люблю. Ее глаза сводят меня с ума, все, что угодно готов отдать, лишь бы смотрели они с ласкою и теплотой. Неожиданно для меня самого чувства мои к ней сделались очень серьезными...»

... Москва ошеломляла. Огромная, наполненная каретами, лавками, лепечущими модными барышнями, перезвоном церковных колоколов, криками возниц и приказчиков...

На Молчановке бабушка сняла просторную светлую квартиру.

Зачарованный, бродил Мишель по комнатам и радостно повторял:

– Ici rien ne sera pareil. Evidemment, une vie complètement diffèrente commencera![9]

Елизавета Алексеевна беспокоилась: а как станется со здоровьем, без прогулок – то без деревенского воздуха? Переживала и за экзамены в университетский пансион.

Напрасно! Зачислили после экзаменовки сразу же в четвертый класс! А прогулки, детские забавы, возня с товарищами... Какая во всем этом надобность, если сердце полно любовью, которая выплескивается в стихи.

Еще не Пушкин, и пусть не Байрон – однако Бог даст, из брошенных в сердце волею провидения семян поэзии вырастут настоящие стихотворения.

Только вот... жадное, весьма жадное ненасытное сердце... Любовь ему нужнее, чем воздух, оно готово любить всех, вся. Наталья Иванова, Варенька Лопухина, иные, прочие. Иногда наполняющая грудь любовь даже имен не знает, только слышит звенящие голоса, видит тонкие талии да спадающие волнами на точеные плечи локоны... Из этих барышень, чудо каких пригожих, скучающих в гостиных, поющих романсы, отказывающих в танце... Средь них так сложно выбрать одну. И нужно ли? Наверное, придется – поэту необходима прекрасная и единственная муза.

Необходима, как Натали Пушкину, однако же... Чем покорить, обратить на себя внимание, заставить полюбить?..

В зеркало Мишель старался не смотреть. Оно отражало невысокого коренастого кривоного юношу. Притом темные волосы его были недостаточно пышны и густы, а светлая прядь на лбу придавала куафюре какой-то жалкий прилизанный вид. Может, только что глаза – черные, жаркие, с дамами обычно происходило волнение, когда они чувствовали взгляд этих очей, ласкающих их кожу – вот глаза были по-настоящему хороши. Но можно ли полюбить за один только взор? Когда не имеется боле ни стати, ни роста, ни громкого голоса – ничего из того, чем можно щегольнуть в ярко освещенных гостиных?

Не находит жадное сердце ни ответа, ни утешения.

Только и остается: язвить, шутить, высокомерно улыбаться, когда рыдания сдавливают горло...

– О, Мишель! Я такое придумала!

Встречи с кузиной – отдохновение, вечные шалости и игры. Вот и сейчас горят у Сашеньки Верещагиной глазки, раскраснелись щеки. Несомненно затевает новую проказу.

– Она такая зазнайка! Думает, что красивее ее никого в целом свете нет. Мишель, ты должен мне помочь...

План у Сашеньки ошеломительный. И... не очень-то честный, Катя пребывает в уверенности, что Саша – подруга, а та замыслила супротив нее такое, такое!

Однако же, почему бы и нет? Почему бы и не пошутить над miss Black eyes так, как шутят с влюбленными молодыми людьми все высокомерные красотки, коли им представляется случай... Решено!

И игра началась.

Голос Мишеля дрожит:

– Позвольте нести мне ваш зонтик и перчатки.

Благодарно сияют в ответ огромные черные очи.

– О, дозволяю, вы мой чиновник по особым поручениям.

Вроде бы ничего лишнего Катериной не говорится. Да только ясно, что miss Black eyes приятно. Кокетка, не упускающая ни одного кавалера, вот кто она!

Носить ее вещи, томно вздыхать, лукаво посматривать. Утаивать даже (вещица, принадлежащая любимой, чем не услада для якобы влюбленного сердца?) надушенную перчатку. Чтобы потом, вечером, уединившись с Сашенькой в беседке, хохотать до упаду. Вот так все и начиналось еще в Москве, как игра, всего лишь забава.

На лето все выехали в деревню, имения, по счастию, располагались рядом, что было, конечно же, весьма удобно для продолжения шуток и проказ.

Только отчего же так бьется теперь сердце? И вскипает ревность, а какая тоска без черных глаз – хоть стреляйся. Особенно печалит разлука. Пришла пора Кате ехать в Москву, а там в Петербург, где у miss Black eyes живет строгого нрава тетка. Неужто больше никогда не суждено свидеться?..

... Едва показалось в аллее облачко долгожданного светлого платья, Мишель повел себя совершенно не так, как планировал.

Вместо того чтобы дождаться Катерины, протянуть ей листок и небрежно бросить: «Вот, если вам будет угодно, оцените мои экзерсисы», он выбежал из беседки и укрылся за кустом сирени. Сломал ветку с розовой кистью ароматных цветов, закрепил на ней стихи.

Платье Катино шелестит уже совсем близко, в двух шагах, в одном, в полушаге.

Бросив перед девушкой на дорожку цветок, Мишель помчался из сада что было сил.

Выбежал за ворота имения, обогнул поле, где ветер гнал зеленые волны едва заколосившейся ржи.

Хотелось в лес, в пахнущую соснами прохладу; остаться наедине с лучами солнца, пробивающими сквозь ветви стройными прямыми потоками. Наедине с толстыми шершавыми стволами, мягким изумрудным мхом. И своей... любовью? Влюбленностью? Счастьем? Горем горьким?

Добравшись до подходящей лужайки, Мишель опустился на землю, прислонился спиной к старой березе. И застонал.

Мучительнейшее беспокойство терзало его сердце.

Катя уже прочитала стихи – это очевидно. Понравились ли они ей? Или же она смеется над наполненными любовью строками?

А вдруг – Лермонтов схватился ладонями за голову – вдруг Катя показала стихи Сашеньке, а та призналась про игру, и обе они сейчас умирают от хохота?