Читаем без скачивания Блаженные времена, хрупкий мир - Роберт Менассе

Лео сказал, что на улице сильный ветер, и… В таких случаях надевают головной убор! сказала мать. Садись, Лео, сказал отец, непрерывно потирая руки, словно предвкушая невиданное наслаждение, садись, рассказывай! Что новенького?

На маленькой тарелочке лежали четыре узких ломтика сладкого пирога, и мать положила сначала кусочек отцу, потом Лео, и наконец — себе, и затем в том же порядке налила всем чаю.

С полным ртом не разговаривают. Прекрасный предлог, чтобы не начинать рассказ сразу, и Лео с облегчением, граничащим с паникой, проглотил свой кусок, слишком поздно заметив осуждающий взгляд матери, ведь он ел руками, вместо того, чтобы воспользоваться вилочкой. Он слышал стук вилок родителей об их десертные тарелки, словно костлявый палец с упреком стучал по его груди. Но было уже поздно, его тарелка была пуста, и он с вожделением уставился на последний кусок пирога, который лежал на тарелке посредине стола. Забирай его себе, сказал отец, у нас еще есть. На кухне ведь есть еще? спросил он у матери, бери, бери, Лео.

Лео посмотрел на мать и сказал: Нет, спасибо, достаточно. Волосы у нее выглядели так, словно уложены были горячими щипцами.

Лео заметил, что его бьет дрожь. Он отодвинул свой стул от стола и положил ногу на ногу, и невзначай так сильно пнул ногой ножку стола, что чашки на блюдцах задрожали и расплескался чай. Внезапно ему стало очень жарко, и тут же — холодно.

Зачем Лео понадобилось рассказывать все это так подробно, когда через восемь дней, едва оправившись от простуды, он встретился с Юдифью в кафе «Ландтманн»? Юдифь, казалось, слушала невнимательно и нетерпеливо. Они сидели за столиком у окна, и Юдифь все время смотрела сквозь стекло на Рингштрассе или мимо Лео вглубь кафе, словно высматривала официанта, чтобы расплатиться и сразу уйти. Лео тоже чувствовал себя не в свой тарелке. Он целую неделю провел дома в одиночестве, с высокой температурой, и людное кафе показалось ему местом невероятного скопления людей, которые его утомляли, невнятный гам в помещении представлялся ему оглушительным и напоминал хоровую декламацию. Ему казалось поэтому, что он прекрасно понимает торопливость Юдифи, ведь сам он ощущал нечто подобное, но надо сказать, что его возбуждение от этого только усилилось. Нетерпеливость и невнимательность Юдифи вызывали у него чувство, что для разговора в его распоряжении очень мало времени, и вместе с тем каждая сказанная им фраза вызывала столько ассоциаций и воспоминаний, что ему хотелось как можно точнее описать каждую деталь, привлекая для объяснений еще более глубокие пласты, чтобы его речь была понятнее. Но чем быстрее он говорил, чтобы максимально быстро сформулировать хотя бы самое важное, тем больше появлялось причин растягивать разговор до бесконечности.

Я хочу, чтобы ты поняла, говорил Лео, какая буря чувств поднялась в моей душе, когда я задел ногой ножку стола.

Лео наклонился над столиком далеко вперед, словно хотел прошептать Юдифи что-то на ухо. Юдифь нервно затянулась, дым, словно решетка искусной работы, поднимался, скрывая лицо Лео, он колыхался, как тонкий занавес, за которым Юдифь приблизила к нему ухо, нет, она снова отвернулась к окну, чего хочет Лео, исповеди и искупления? Перейти в другую веру от отчаяния по поводу того, что его отец праздновал Рождество? Лео сжал лицо ладонями и принялся рассказывать с таким жаром, будто все это произошло вчера: как однажды, когда он был еще совсем маленьким, родители взяли его с собой на бридж в дом знакомых австрийских эмигрантов в Сан-Паулу. Несколько часов кряду просидел он в кресле сбоку от стола, за которым шла карточная игра — во всяком случае ему запомнилось, что это было несколько часов — и вел себя тихо, как ему и было велено. Он ума не мог приложить, чем ему еще заняться, то есть он только то и мог, что сидеть тихо и смотреть вокруг. И он уже все в этой комнате рассмотрел, переводя взгляд с одного на другое. И вдруг его мать, которая за все время, пока они были в этом доме, ни разу не обратила на него внимания, повернулась к нему и сказала: Не болтай ногами! Потом взяла карты, которые как раз раздавали и стала играть дальше.

Именно об этом я вспомнил сейчас, сказал Лео, о полном презрении моей матери ко всему, что не находится под контролем, ко всему, что не удается во всякую минуту твердо держать в руках, как держала она себя, все это были для нее неосознанные животные порывы, которые она презирала, она всегда внушала мне чувство, что я есть воплощение тупых, низменных устремлений, тут она всегда судила убийственно, и — и! повторил он, потому что Юдифь опять посмотрела в окно, придвинулась совсем близко к стеклу, интересуясь, что там за шум такой, Лео заговорил громче, не намного, потому что горло у него еще болело, к тому же он вовсе не хотел силой голоса заглушить то затаенное, что прорывалось наружу в лихорадочной нервозности Юдифи. И, проговорил он уже громче, это было еще далеко не все. Родители крайне редко брали его с собой, постоянное исключение составляли только визиты к Левингеру, который сам требовал привести к нему его, Лео. Как правило же его оставляли дома под наблюдением служанки — empregada — с грубым, бесформенным телом, отталкивающим, нездоровым, землистым цветом лица, с невероятным подобострастием и страхом относившейся к его матери. А у матери была привычка, вернувшись домой, надевать белые перчатки и, обгоняя униженно и нервно спешащую за ней служанку, обходить дом, проводя на ходу рукой по мебели. И горе служанке, если кончики пальцев белоснежных перчаток не оставались такими же в конце обхода. И вот представь себе, говорил Лео, растирая виски, тут-то и таится самое главное: Мария, эта самая empregada, так боялась матери, что всякий раз, когда родители уходили, привязывала меня, маленького ребенка, бельевой веревкой к ножке стола в столовой, чтобы, пока она все моет и убирает, я незаметно не навел где-нибудь беспорядок и не запачкал бы что-нибудь, ведь за это ей грозило наказание от матери. Только когда она замечала, что родители входят в дом, она быстро отвязывала меня и затем совершала вместе с матерью тот самый инспекторский обход.

Это неправда, сказала Юдифь.

Правда, правда, ответил Лео, и как раз об этом я невольно вспомнил, когда задел ногой ножку стола, и моя мать — именно она — снова с упреком посмотрела на меня. Не я, а она — этого я не понимаю. Мне вообще непонятно, почему Мария не уволилась, и еще меньше понятно, почему я никогда не рассказывал об этом матери. Наверное, я думал, что она и без того об этом знает и сама так велела, потому что она ведь всегда только этого и хотела, а именно — чтобы я вел себя тихо.

Сутолока в кафе нарастала, на несколько секунд у Лео создалось впечатление, что за соседними столами люди в ужасе обсуждают рассказы Лео о его матери, кто-то у него за спиной прокричал: Это уголовное дело, от неожиданности Лео бросило в жар, наверное, он слишком рано встал с постели, а теперь болезнь вернулась, и у него снова поднимается температура.

А деньги на ремонт машины ты получил? спросила Юдифь.

Лео сказал, что потом он все-таки рассказал о своем несчастье, хотя атмосфера в доме с самого начала создалась очень неприятная, но такой она, впрочем, была всегда, так что он, конечно, рассказал об этом, но очень кратко и в общих чертах, как об уличном происшествии, которое с каждым может случиться, и, объяснив дело таким образом, сказал, что, если бы он, в преддверие предстоящего дня его рождения, имел бы возможность высказать пожелание, то он хотел бы просить, в качестве исключения, конечно, некоторой финансовой поддержки, чтобы оплатить ремонт машины, поскольку это совершенно не запланированные расходы, которые никак не укладываются в ту сумму, которую он получает от них раз в месяц.

На день рождения деньги не дарят, сказала мать. Твой подарок, Лео, лежит у зеркала Психеи.

Вдобавок ты должна знать, сказал Лео — но продолжить фразу он уже не смог, потому что сразу несколько человек вскочили из-за столиков в центре зала и у стены и подбежали к столам, стоявшим у окна, чтобы посмотреть на улицу. Рядом с Лео неожиданно оказался официант, он тоже с любопытством смотрел на Рингштрассе и что-то говорил про дикарей, которые снова разгулялись. Лео перевел взгляд с черного смокинга официанта на улицу, где не увидел ничего, кроме невообразимой беготни, люди носились по Рингштрассе почем зря, они пролетали мимо окон кафе в надвигающихся сумерках, как вереницы черных теней, слышались гудки автомобилей, и — неужели это выстрелы? В любом случае это был звук взрывов, грохот, который, смешиваясь с людским гомоном в кафе, казался странным и ненастоящим, словно запакованным в вату.

Демонстрация против Бородайкевича, сказала Юдифь.

Против кого? спросил Лео.

Против Бородайкевича. Это старый нацист, который преподает в университете курс международной торговли. Лео, ради Бога, это ты должен знать. Антифашисты устроили демонстрацию, потому что он все время читает правоэкстремистские и антисемитские лекции. Позавчера уже был митинг, и на людей напали неонацисты, и…