А может быть, это то, что наше подсознательное „я“, прибегая к жаргону новой психологии, или же наше астральное „я“, выражаясь словами новой теологии, может узнать и сообщить нашему интеллекту то, что наши собственные чувства не могут постичь? Однако это слишком долгий разговор, который уведет нас от темы, чтобы начинать его.
Если бы Мопассан захотел, то мог бы стать почти равным Эдгару По в этой сфере странного и сверхъестественного, которую американец сделал полностью своим владением. Знаком ли вам рассказ Мопассана „Орля“? В нем, если хотите, есть немало diablerie[5]. Но палитра француза, вне сомнения, гораздо красочней. Он обладает обостренным чувством юмора, нарушающим в его рассказах все внешние приличия, который, однако, придает какой-то привлекательный оттенок. И еще. Теперь, когда уже все сказано, кто может сомневаться в том, что суровый и вселяющий ужас американец куда более значительный и самобытный ум из них двоих?
Рассуждая с вами о „страшных“ рассказах в американской литературе, мне хочется спросить: читали ли вы какие-либо произведения Амброза Бирса? Здесь у меня есть сборник его рассказов „В гуще жизни“. У этого писателя собственный почерк, и в своем роде он был большим художником слова. Чтение рассказов Бирса отнюдь не воодушевляет, но они оставляют след в душе. И это говорит в пользу истинного произведения.
Я нередко размышлял о том, откуда у По его стиль? Лучшим творениям писателя присуще какое-то мрачное величие, точно они высечены из блестящего черного янтаря, который принадлежит только ему одному. Осмелюсь сказать, что если я сниму этот томик По с полки, то, открыв его в любом месте, найду отрывок, подтверждающий мои мысли. Вот пример: „Да, прекрасные сказания заключены в томах Волхвов — в окованных железом печальных томах Волхвов. Там, говорю я, чудесные летописи о Небе и о Земле и о могучем море — и о Джиннах, что завладели морем и землей и высоким небом. Много мудрого таилось и в речениях Сивилл; и священные, священные слова были услышаны встарь под тусклой листвой, трепетавшей вокруг Додоны, — но, клянусь Аллахом, ту притчу, что поведал мне Демон, восседая рядом со мною в тени могильного камня, я числю чудеснейшей из всех!“[6]
Или еще: „И тогда мы семеро в ужасе вскочили с мест и стояли, дрожа и трепеща, ибо звуки ее голоса были не звуками голоса какого-либо одного существа, но звуками голосов бесчисленных существ, и, переливаясь из слога в слог, сумрачно поразили наш слух отлично памятные и знакомые нам голоса многих тысяч ушедших друзей“[7]. Разве нет здесь сурового величия? Ни один человек не изобретает свой стиль. Он всегда является следствием какого-либо влияния, или, что более часто, компромиссом между несколькими влияниями. Но влияния, которые испытывал Эдгар По, я проследить не могу.
Я заметил, если вспоминать мои беспорядочные высказывания, что вторым историческим романом нашего века считаю „Айвенго“. Однако осмелюсь сказать, многие первое место отдали бы „Генри Эсмонду“. Таких людей я вполне понимаю, хотя и не согласен с ними. Я сознаю красоту стиля этого романа, логичность изображения действующих в нем характеров, абсолютно точно воспроизведенную атмосферу эпохи королевы Анны. Еще никогда исторический роман не создавался человеком, столь прекрасно знающим те времена. Но как бы ни велики оказались подобные достоинства, в романе они не столь важны. Основу романа составляет интерес, хотя еще Аддисон язвительно отметил, что истинная суть заключается в том, чтобы кондитер никогда не испытывал бы недостатка в бумаге. А роман „Генри Эсмонд“, по моему мнению, особенно интересен там, где описана кампания в Южной Шотландии; когда на сцену выступает герцог Мальборо, наш герой макиавеллевского типа; а также когда лорд Мохэн являет читателю свой зловещий лик. Однако в романе встречаются большие отрывки, которые читаются с трудом. В выдающемся романе действие всегда должно развиваться непрерывно и никогда не топтаться на месте. В „Айвенго“ действие нигде не прерывается ни на мгновение, и именно в этом заключается его преимущество как романа по сравнению с „Генри Эсмон-дом“, хотя как литературное произведение, я полагаю, последнее творение более совершенное.
Если бы я обладал тремя голосами, то все их отдал бы лишь роману Рида „Монастырь и очаг“ — не только как величайшему английскому историческому роману, но и как английскому величайшему роману вообще. Мне думается, я могу утверждать, что прочитал большую часть самых известных иностранных романов XIX века. Из них (я говорю лишь о себе и о прочитанном мной) на меня более всего произвели впечатление именно эта книга Рида, а также „Война и мир“ Толстого. Они представляются мне вершинами художественной литературы нашего века. Между ними есть определенное сходство — чувство пространства, количество действующих лиц, манера, благодаря которой они выступают на сцену и покидают ее. Англичанин более романтичен. Русский более реалистичен и серьезен. Но оба они великие писатели.
Рид — одна из наиболее озадачивающих фигур в нашей литературе. Никогда еще у нас не было писателя, определить место которого в ней являлось бы делом более трудным. Его лучшие творения — это лучшее, что у нас есть. Худшие же — ниже уровня тех пошлых пьес, которые идут на окраине Лондона в Суррее. Но и в его лучших произведениях встречаются слабые места, а в худших — удачные. В ситцевое полотно у Рида всегда вплетены шелковые нити, и наоборот. Однако человек, несмотря на все свои недостатки написавший романы „Никогда не поздно исправиться“, „Тяжелые деньги“, „Фальши-вая игра“, „Гриффит Гонт“, кроме того замечательного романа, о котором я уже говорил, всегда должен быть в первом ряду наших романистов.
Хорошо, что Волшебная дверь закрыта за нами. По другую ее сторону остался мир с его тревогами, надеждами и страхами, неприятностями и страданиями, честолюбивыми помыслами и разочарованиями. Но здесь, в этой комнате, когда вы, откинувшись на спинку зеленого диванчика, обозреваете длинные ряды ваших молчаливых и умиротворяющих друзей, здесь в обществе великих ушедших от нас вы находите только душевный покой и отдохновение. Учитесь любить их, учитесь восхищаться ими! Знайте цену их дружескому общению с вами! Иначе величайшее утешение и исцеление, дарованное Богом человеку, не осенит вас своей благодатью. Здесь, за Волшебной дверью, вы найдете успокоение, здесь вы можете забыть прошлое, радоваться настоящему и готовить себя к будущему.
Тому, кто сидит передо мной на зеленом диванчике, уже знакома верхняя полка…
Но здесь есть еще и вторая полка с книгами, и третья. Все эти книги одинаково дороги мне, все в одинаковой мере взывают к моим чувствам и моей памяти. Наберитесь елико возможно терпения, пока я буду рассказывать о моих старых друзьях, о том, за что я люблю их, и о том, как много значили они для меня в прошлом. Любая книга, взятая с этих полок, затрагивает в моей душе чувствительную струну, не очень громкую, без сомнения, но все же сокровенную и неотъемлемую часть моего сегодняшнего „я“. Наследственные импульсы, личный опыт, книги — три фактора, влияющих на становление человека. Вот какова роль книг.
Второй ряд, как вы видите, состоит из романов писателей XVIII века или тех из них, кого я считаю выдающимися. Прежде всего если мы отставим в сторону кое-какие книги, например „Тристрама Шенди“ Стерна, „Векфильд-ского священника“ Гольдсмита и „Эвелину“ мисс Берни, то перед нами предстанут лишь три достойных писателя. Каждый из них в свою очередь написал только три книги. Но это первоклассные произведения. Поэтому тот, кто действительно осознал, какое мастерство заключено в этих девяти книгах, может считать себя весьма сведущим в самой значимой и отличительной области английской литературы. Эти три писателя, безусловно, Филдинг, Ричардсон и Смоллетт. Ричардсон написал романы „Кларисса“, „Памела“, „Чарльз Грандисон“; Филдинг — „Том Джонс“, „Джозеф Эндрюс“, „Амелия“; Смоллетт — „Перегрин Пикль“, „Гемфри Клинкер“, „Родерик Рэндом“. Вне всякого сомнения, это замечательные произведения трех великих современников, представивших нам жизнь середины XVIII столетия, и всего лишь в девяти книгах. Поэтому давайте поговорим об этих книгах и посмотрим, можно ли после промежутка в 150 лет увидеть и хоть немного пролить свет на сравнимые цели создателей этих произведений, а также выяснить, насколько эти цели оправданы непреходящей ценностью их трудов.
Небольшого роста толстяк-книготорговец из Сити, остряк-повеса благородных кровей, грубоватый корабельный хирург-шотландец — вот три удивительных бессмертных творца произведений, которых мы должны теперь сравнить, три писателя, стоявших во главе английской литературы своего времени. Им мы обязаны тем, что жизнь и человеческие характеры прошедшего века хорошо знакомы и нам, пятому поколению людей, живущих после них.
