Он не договорил, вспорхнул и улетел. За поворот.
А мы остались.
— Неужто с Песиком нашим что случилось-приключилось? — всплеснул лапками Домовушка и зарысил вслед за Вороном, позабыв котомку с питанием для младенца.
А я несколько помедлил.
Возможно, я уже упоминал об отсутствии в моем организме героической жилки. Или, как сказали бы опытные френологи, шишка героизма на моей голове недоразвита. Ну не рвусь я спасать – ни миры, ни отдельно взятых этих миров обитателей!
Я люблю чувствовать себя уютно, удобно и приятно.
Я не люблю, когда мне больно.
Полотенцем по спине я еще согласен получить – и то только ради хорошего куска мяса.
Но веником – нет, на это я не пойду даже во имя куриной печенки!
А лезть очертя голову в неизвестность, рискуя собственной шерстью и шкурой, не говоря уже о жизни – это требовалось обмозговать. Нужно было поразмыслить, сделать правильный выбор…
Их, в конце концов там двое… нет, трое – если считать Пса… даже четверо – если считать с Егорушкой. Разве может одно-единственное маленькое животное из семейства кошачьих значительно изменить баланс сил?
Я размышлял на эту тему, одновременно прислушиваясь к странным звукам, доносившимся откуда-то из глубин шкафа. То ли стонал кто-то, то ли подвывал, то ли даже завывал; магический огонек над моей головой подрагивал, и свет его дрожал и колебался, будто пламя свечи.
И пришло мне на ум весьма немаловажное соображение: да, конечно, они там против неизвестно кого – но их там ЧЕТВЕРО! А я тут – ОДИН!
И опять же против неизвестно кого, да еще в неизвестном количестве.
Гораздо легче встретиться с известной опасностью и в коллективе, чем с неизвестной – в одиночку.
Я еще самую чуточку помедлил – чтобы собраться с духом; подхватил котомочку с едой для Егорушки, брошенную Домовушкой впопыхах, и шагнул за поворот. Магический огонек я на всякий случай погасил – из тех соображений, что засветить я его всегда успею, а выставлять себя напоказ неведомым врагам мне ни к чему.
И очень правильно, между прочим, сделал.
Потому что свет там был – не за поворотом, конечно, иначе я бы увидел его (свет) с того места, где сидел, размышляя.
А в лаборатории, распахнутую дверь в которую я увидел практически сразу: чуть дальше по коридору и ступенечки на три подняться.
Стоны и завывания слышны были куда лучше, а еще звучали странные хрипы, как будто кто-то подавился. Или кого-то душат.
Как можно аккуратнее ступая на своих мягких лапках, настоящей походкой настоящего кота я поднялся по ступенькам и приблизился к двери.
Теперь я уже мог различить голоса и слова.
Стонал, завывал и говорил только один индивидуум, а именно Пес. Точнее, он говорил, постанывая и подвывая:
— Пожалуйста, отпусти его! Он же совсем уже… Ты ж его сейчас совсем задушишь!..
Тут раздался довольно грубый хохоток, и кто-то другой – не Пес – застонал, а потом снова захрипел.
Я осторожненько заглянул в лабораторию.
Это была очень большая комната, обставленная (я бы даже сказал, захламленная) всяческим лабораторным оборудованием.
Обычно при взгляде на помещение исследовательского назначения можно сразу сказать, представители какой науки здесь работают: физики, химики, микробиологи или кто-то там еще. Ну, может быть, на взгляд неспециалиста трудно отличить биохимическую лабораторию от, скажем, микробиологической или бактериологической, но уж основную, так сказать, ведущую отрасль науки угадываешь сразу. Если там микроскопы и пробирки со всякой слизью – значит, биологи работают. Если осциллограф или там вольтметры с амперметрами – тут уж без физики с электротехникой не обошлось. А вытяжные шкафы, трехэтажные штативы с разноцветными пробирками и спектрографы есть примета химиков – что простых, что "био".
Я правда, спектрограф узнаю с трудом, химия у нас в институте почти что факультативом была, так, не экзамен, зачет просто, хоть и дифференцированный. Но уж осциллограф с трансформатором не перепутаю.
В этой лаборатории имелись все три. И вытяжные шкафы. И микроскопы. И всякая стеклянная посуда – колбы, реторты, пробирки, чашки Петри, сосуды Дьюара. Частично посуда была вымыта, частично заполнена всякой неаппетитной на вид дрянью.
И три трехэтажных штатива на широком лабораторном столе, и все заставлены разноцветными пробирочками: в той что-то синенькое, в той желтенькое, а в этой прозрачное. И так далее.
Гроздья проводов висели на специальном щитке, как изолированных, так и оголенных, и под каждой гроздью – табличка с надписью: толщина в миллиметрах и материал, из которого провода сделаны. Это чтобы не перепутать.
И амперметр лежал на столе, и вольтметр, и счетчик Гейгера, и… — да что там перечислять, все, что только можно помыслить, кроме разве что синхрофазотрона.
Но это, так сказать, мелочи, детали интерьера.
Главное, к чему в первый же миг обратилось почти все мое внимание, размещалось на кушетке, стоявшей вплотную к противоположной от двери стене. Кушетка плотно вписывалась между умывальником и камином.
Перед кушеткой сидел наш Пес, слега загораживая мне общий обзор. К счастью, он почти все время пригибал свою большую голову, жалобно подвывая, и я мог без помех созерцать остальных участников этой сцены.
Участников было двое.
Голый толстый мальчик лет двенадцати валялся на кушетке, развалившись вольготно и помахивая ножкой. Одной ручкой он подпирал голову, а во второй сжимал в кулачке горло нашего Крыса. То сильнее сожмет, то хватку ослабит – чтобы, значит, сразу до смерти не задушить. Постепенно чтобы.
Крыс – я его не люблю. Но он все ж таки свой!
А СВОИ тем и отличаются от ЧУЖИХ, что мы за них горой. Мы их если кому и позволим придушить – то только самим себе. Ну, или кому своему.
А Егорушка, хоть он тоже был свой, но пока еще все-таки не совсем. Я лично к нему привыкнуть не успел.
Однако это все лирика, рассуждения, к тому же задним числом. На самом деле все произошло очень быстро, я даже поразмыслить как следует не успел — так, охватил взглядом общую картину: СВОЙ Крыс хрипел, закатывал глаза, и хвост его висел бессильно, как веревка, а кончик носа, обычно розовый, посинел; голый же толстый мальчик Егорушка так гаденько подхихикивал, а Пес так жалобно подвывал…
И во мне, как говорится в наших народных сказках, "взыграло ретивое".
И я, выпустив все свои восемнадцать когтей (на задних лапах у меня почему-то только четыре пальца) прыгнул на голую пухлую спину.
Когда наших бьют – нам не до рассуждений!
Глава девятая, в которой мы воспитываем Егорушку
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
