Читаем без скачивания Сон разума или иная реальность - О. Странник

Умение толковать сны приближает нас к свободному выбору своей судьбы. Миф сна сродни трюку, подобный тому, что совершил барон Мюнхгаузен, вытянув себя из болота за собственные волосы. Мы капля по капле высвобождаемся днем из рутины, чтобы хоть чуть-чуть вдохнуть живительного кислорода мира снов. Он раскрывает нам новую глубину, делает нас еще чуть более свободными, мы вновь пытаемся вырваться из рамок быта, и снова сны говорят нам, куда и как можно идти. Эта спираль неизбежно выводит на поверхность из тех «туннелей жизни» – линейных, предопределённых, – по которым мы бредём впотьмах собственного беспамятства о том мире, где нас больше нет, и который нас учат воспринимать, как игры утомленного сознания. Может, это отчаянная попытка диалога между «дневным» и «ночным» «я», последнему из которых приходиться прорываться «с боем», преодолевая мыслимые и немыслимые барьеры? Следует заметить, что сон никогда не лжёт. Если вы обнаружите ложь, то эта ложь – в вас самих, ваша собственная. Ангел сновидения лишь предъявил её вам.

Открытия нами нас самих, не только бы тогда не канули в Вечность, но, напротив, установившись в однозначное отношение к нашей сущности, оказались бы до конца исполненными. И это было бы не растворение всех в каком-то общем котле, но, наоборот, предельное акцентирование каждого мистическо-событийного мгновения нашей жизни, бывшей до того абстрактно-туманной, а теперь получающей возможность осознания как момент Целого.

Как-то ученик спросил Конфуция, как следует людям относиться к богам и демонам. «Никак, – ответил Учитель. – Люди ещё не научились относиться друг к другу».

Возможно, мы тогда прекратили бы, наконец, суетливое выяснение отношений друг с другом и получили бы для своего развития на ментальном уровне духовноЗ Границы и символы пространства, кое-что о Фрейде и о летаргии

Любое снящееся пространство ощущаемо в некоторых границах и действие происходит только внутри этих границ. Граница – и есть тот смысл, к которому обращает нас любое размышление о реальности. Граница – это и есть реальность. Бесконечность бега от собственной тени – иллюзия внутри жестко ограниченного пространства возможностей. Граница в снах визуализируется в конкретных образах: стенах, тупиках, охране, и т. п.

В иерархии символов сновидения архаичный символ границы – река. История рождалась в хаосе бездорожья. Первыми границами (и путями) стали реки. И, разумеется, сразу же обожествленное средство превращения бездорожья в территорию – конь. Архетипы Корабля-лодки, Моста, Плавания, Всадника и сейчас сохраняют силу, а если учесть их новые эквиваленты, то наши сны полны ими. Река во сне синонимична городской улице, автомобиль – лодке и т. д.

Граница – это конец одного и начало другого. Как в начале Творения твердь становится первой границей, «стеной», разделяющей воды, так в «Исходе» рефреном проходит образ тверди, ставшей дорогой, а воды встали, как стены, по обе ее стороны. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды» (Бытие, 1,6–8) «…воды же были им стеною по правую и по левую руку» («Исход»,14,22).

Граница – термин, взятый из картографии и образ, все время возвращающий нас с небес на землю. Мы видим, как отвлеченные определения вновь обретают плоть, как идея возвращается в камень. Из этих камней строилась Великая Китайская Стена – граница «культуры» и хаоса варварского не-мира, граница всей Поднебесной. Язык, культура, государство всегда воплощали себя в камнях стен, ограды, города. Почва – это огороженная земля, а не космополитический гумусный слой. Почва – архетип государства, более фундаментальный, предельный, чем абстрактные понятия власти, территории, этноса. Реальность, цивилизация, культура – это Поднебесная с её перекрытыми дамбами реками и плантациями риса; это древний Египет с ритмом разливов Нила и восхода Сириуса, сложенные из камней пирамиды. Цивилизации рождались в долинах рек, и умирали в песках, когда истощалась почва. Песок, пустыня – это то, что всегда ЗА границей. Но огороженный песок – это уже Почва.

Пейзажи гор и рек – тот же архетип, что и простейшие графические символы – кресты, свастика, инь-ян и прочее. Горы, реки, деревья становятся образами культуры только тогда, когда пустыня огорожена. Кочевые этносы рисуют животных, думают животными, целями и средствами движения, покорения пустых пространств, бездорожья. Конь – это тотем, скачущий там, где позже лягут камни дорог и стен.

Млечный путь, небесная река, «Дорога кабарги», Вега и Альтаир, Ткачиха и Пастух. Мир – это пастбище. Мир сна – это ткань. По японской легенде, разлученные, разделённые небесной рекой, Ткачиха (Вега) и Пастух (Альтаир), встречаются раз в году.

Юнг приводит сон, как он пишет, предсказавший ему разрыв с Фрейдом. События сновидения, продолжает он, «…происходили в горной местности на границе Австрии и Швейцарии. Были сумерки, и я увидел какого-то пожилого человека в форме австрийских императорских таможенников… В нем было что-то меланхолическое, он казался расстроенным и раздраженным… кто-то сказал мне, что этот старик – лишь призрак таможенного чиновника, что на самом деле он умер много лет назад».

Вот как Юнг истолковал этот сон. «Я стал анализировать, и слово «таможня» подсказало мне ассоциацию со словом «цензура». «Граница» могла означать, с одной стороны, границу между сознательным и бессознательным, с другой же – наши с Фрейдом расхождения… Что же до старого таможенника, то, очевидно, его работа приносила ему больше горечи, нежели удовлетворения, – отсюда раздражение на его лице. Я не могу удержаться от аналогии с Фрейдом». Приведенный пример – единственный случай, когда Юнг, по сути, квалифицирует свой сон как сон-предсказание.

В рассуждениях о границе мы всегда имеем дело с парадоксом, как одним из возможных определений границы. Это не парадокс в разговорном смысле, а скорее «таинства», оформленные соприкосновения с лежащим за пределами мира мифических форм. Не случайно, о парадоксах Евангелия, о. Тимофей Сельский в «Успенском листке» пишет: "Вместо легко понятного нам слова «парадокс» Церковь употребляет более возвышенное и менее понятное слово «таинство». Также говорит и Архиепископ Макарий: «Таинства – суть священнодействия, которые под видимым образом действительно сообщают верующим невидимую благодать божию, – суть орудия, которые необходимо действуют благодатию на приступающих к оным».

Граница сохраняет силу. Преодоленная граница – получение новой силы (новое пространство сна – новая сила) и расход старой силы. Любой образ дороги (лестница, река, башня, дверь, небо) – дар Силы. Граница и Дорога – единое понятие. Где обнаружено одно, есть и другое.

Горные хребты, как и реки, были первыми границами территорий. И эти долины – волшебные картины сказки, в которую можно войти, если спуститься со склона и долго-долго утомляться, терпеть москитов и падающих с веток клещей. Это – всего лишь земля, и черви ее ждут пищи. Земля, не различающая грызунов и людей, православных и сатанистов, земля, поедающая всех.

Такая красота – и такой обман!

Память об улицах детства исчезает к рассвету. Миражи тлена, зло и боль таятся в почве, рождающей прекрасные цветы, которые как мы ищем дорогу. Но мы все время оборачиваемся. И сзади – сады в дожде, деревянные домики прошлого, призраки прекрасного, – обманчивые намеки на вечность, голоса колоколов над комариными топями. Мы не можем не догадываться, что есть что-то не отсюда. Там, за полосой тумана, те, что шли до нас, умирая, шептали: «этот мир – фальшивка». Игра света в ручье – все, что осталось в нем от Правды. И от тех, кто шел до нас. Или, пожалуй, скажем так: все, что осталось здесь от Правды. Просто Правда ушла, а оно осталось. Фальшивка? Разве это важно? Мы – бродяги. И важно только то, что мы идем по дороге.

Самая высокая гора, главная из гор – Центр мира и Дорога на небо. Отметьте: центр, как правило, всегда дорога вверх. Именно поэтому поиск центра снящегося пространства и вход в него приводит на новые уровни сна. В дни трудные, гонимому Бисмарку приснился замечательный сон, сон, укрепивший его веру в себя и собственное предназначение. Ему снилось, что едет он на лошади меж скал, которые становятся всё выше, а теснина, в которой пролегает путь, – всё Уже… И вот впереди вовсе нет пути… В этот миг он изо всех сил ударяет хлыстом по скалам и те расступаются, он оказывается на вершине гор, а внизу простираются долины… Сон этот приснился перед тем, как он стал канцлером.

Образ многоэтажного здания – синоним горы. Это тоже путь вверх, но это также и плененность яви. Сложный образ, где лестницы ведут, но стены ограничивают. Образ, воплощающий социальность со всеми ее нормами, запретами, надеждами, ценностями. Гора, став зданием, уже не может привести на небо, можно лишь «продвинуться вверх по социальной лестнице».