обнимались, поздравляя друг друга, Марион поняла, что всё не зря. Не зря она приехала сюда. Не зря, наплевав на здравый смысл, ввязалась в авантюру, не сулившую ничего, кроме головной боли. Не зря стёрла непривычные к крестьянскому труду руки до кровавых мозолей. Ради таких моментов, как бы высокопарно это не звучало, стоило жить!
Уже оказавшись дома, стягивая с себя и Фабио мокрую одежду, впитывая каждой клеточкой тепло мужчины, который неожиданно стал таким близким, она поняла, что сейчас, в этот момент, она счастлива. Безгранично, отдаваясь этому счастью без остатка, впервые за долгие годы открываясь ему навстречу, отбросив все доводы разума, доверяясь лишь заходящемуся в стремительном беге сердцу.
Марион и опомниться не успела, как у них с Фабио зашло всё дальше некуда. Закрутилось после памятной ночи, когда они пили кофе у неё на кухне и говорили, говорили, говорили… Обо всём на свете и ни о чём одновременно. Шутя о вещах важных, и серьёзно о всякой ерунде. А потом… Потом была пара случайных прикосновений пересёкшихся рук, встреча горящих глаз, осознание взаимного притяжения… Невесомый, словно спрашивающий разрешения поцелуй, постепенно перерастающий в сметающий все преграды рассудка вихрь… Стучащая в висках кровь, жаркие ласки осмелевших рук, лёгкий ветерок, врывающийся в распахнутые створки окон спальни и холодящий сплетённые тела…
Проснувшись рядом с итальянцем, украдкой разглядывая его загорелое тело на фоне контрастно-белых простыней, Марион тогда корила себя за то, что посчитала минутной слабостью. Корила и потом, когда вдруг поддалась этой слабости ещё раз. И ещё… А затем осознала, что ни за что на свете не хочет отказывать себе в ней.
Между ними не было каких-то договорённостей и обещаний. Была страсть, была невероятная тяга друг к другу. Днём Фабио вёл себя как образцовый (ладно, далеко не образцовый, но какой уж есть!) подчинённый, обращаясь к ней не иначе, как «босс», а она поддерживала эту игру. Впрочем, то и дело ловя на себе лукавые и немного осуждающие взгляды проницательного Бертрана, если тот оказывался рядом. А ночами безропотно сдавалась натиску вспыхнувших чувств к обаятельному наглецу, который ко всему прочему был на целых пять лет младше! Но двадцать семь – не восемнадцать, и хоть итальянец иногда и вёл себя так, словно только-только перешагнул совершеннолетний рубеж, Марион быстро стала подозревать, что это не более чем маска. Уж кому, как не ей знать, что такое бежать от себя, притворяться… Только она, наоборот, всегда стремилась быть взрослее, серьёзнее, чем есть на самом деле.
И Фабио, казалось, смог увидеть за наносным её настоящую. Но при этом лишь слегка приоткрыл завесу, за которой прятался сам – Марион чувствовала, что он далеко не тот простачок, которым хочет казаться. А порою, поймав на себе его непривычно серьёзный, задумчивый взгляд, который он тут же спешил спрятать, понимала, что докопаться до подлинного Фабио Бонелли будет нелёгкой задачей.
7
Но как же она ошибалась! И каких душевных сил ей стоило, поняв свою ошибку, сделать вид, что ей всё равно. Что ей совсем не больно.
Это случилось в Модене, куда они отправились на проводящуюся ежегодно ярмарку лаванды. Выйдя из лавки, куда она заскочила буквально на считанные минуты, Марион случайно стала свидетелем интереснейшей сцены на противоположной стороне улицы. Рядом с Фабио стоял не кто иной, как Венсан Обен. О чем мужчины говорили, из-за царящего вокруг гвалта было не разобрать, но по выражениям лиц и жестикуляции было ясно, что это явно не вежливая беседа о погоде едва знакомых людей. Мужчины спорили. Марион сбилась с шага и застыла, стараясь найти объяснение действу, что сейчас разворачивалось у неё на глазах. Пыталась отмести навязчивые подозрения, не желая верить в двуличие Фабио.
Но что бы ни твердило сердце, она доверяла своим глазам и сохранила способность трезво мыслить. Что могло связывать этих двух мужчин, если не она сама и её земля? Многое бы отдала Марион, чтобы ошибиться в своих догадках, но всё указывало на то, что они были верны… Последней каплей стал жест Обена, который, несмотря на возражения, сунул что-то в нагрудный карман Фабио, и, покровительственно хлопнув того по плечу, развернулся и ушёл прочь. Спустя мгновение итальянец повернул голову и наткнулся на взгляд Марион.
– Ключи, – ей стоило неимоверных сил не расклеиться и произнести это твёрдо.
– Мари, я…
– Ключи, Фабио.
Она протянула руку и, спустя минуту, растянувшуюся для них на вечность, ключи от машины легли ей на ладонь.
– Босс, я могу объяснить.
– Босс? Хотелось бы знать, Обена ты тоже так называешь?
– Марион…
– К чёрту, Фабио. Не надо слов, я видела достаточно. Ты уволен.
«Ситроен» долго не хотел заводиться, вгоняя Марион в ещё большее отчаянье. И кто знает, как бы всё сложилось, если бы она так и не смогла запустить двигатель грузовичка, если бы у Фабио действительно была возможность объясниться… Но через десяток минут она уже мчалась по просёлочной дороге, зная, что дать волю слезам сможет только здесь и сейчас, что, прибыв домой, снова возьмёт волю в кулак, запрячет эмоции настолько глубоко, насколько это вообще было возможно, опять закроется от всего мира и спрячется за маской непроницаемости, уже не один год верой и правдой служившей ей, и никогда ещё не подводившей. Не стоило пренебрегать этой маской и сейчас, не стоило показывать своё настоящее я. Даже здесь. Даже ему.
Этот отвратительный день никак не хотел заканчиваться.
Марион уже лежала в своей постели, пытаясь навести порядок в голове, осознать то, что она заигралась, что и здесь, в этом чёртовом Провансе, люди остаются теми же людьми – продажными и готовыми идти по головам, когда её разбудили крики.
Горел завод, который они восстановили. А вместе с ним сгорали все её надежды и мечты.
За считанные секунды собравшись и запрыгнув вместе с соседским мальчишкой, принёсшим новости о пожаре, в оставленный у дома грузовичок, Марион помчалась к заводу, лихорадочно соображая, что может сделать.
Пожарный наряд уже вызвали, но пока тот прибудет на место, старое здание грозило выгореть до основания. Вместе со всем, что было внутри. Вместе с огромной бутылью в оплётке из лозы, наполненной драгоценным маслом – уже завтра оно должно было отправиться своему новому владельцу. Бертран, взяв себе в помощники пару умелых рабочих, несколько суток колдовал над сырьём, вываривая его в огромных котлах. Уже была проведена очистка и экспертиза, и масло, опечатанное и хранившееся за новыми надёжными замками, ждало своей дальнейшей участи.
Вокруг завода суетились люди: кто-то бегал с вёдрами, кто-то громко причитал… Марион же, выбравшись из машины, застыла на месте. Она стояла и словно загипнотизированная смотрела, как пламя, вырывающееся из лопнувших окон,
