становились видимыми, но это ни капли не приближало меня к их пониманию. Потом по законам жанра указка превратилась в черный двуручный меч, которым кот с размаху рубанул по струне и полетел вниз. Его глаза стали моими. И в ощущения ворвалась тошнота ускоряющегося падения… Вслед за ним на меня обрушился новый день.
«Разрешите познакомиться!» – я вылез из душа, доковылял до комнаты, скинул халат, встал перед большим антикварным зеркалом и попытался принять величественную позу. Получалось не очень. Но голову следовало чем-то занять. И чёрт с ним, со стариком Фрейдом и его толкованиями сновидений.
Из зеркала меня с любопытством разглядывал молодой человек лет двадцати пяти. Среднего роста с довольно стройным и гибким телом. От Homo superior не прослеживалось ни единой черточки. Мышцы, хоть и не дрябловатые, не несли на себе никаких следов долгих и плодотворных физических упражнений. Не то чтобы совсем хилон, но… Ноги скорее длинные, чем короткие. И все тело – вполне пропорционально. «Спасибо маме с папой!… Ну и повезло же мне, – продолжил я неуверенно. – А что, как возьмусь еще…» Эта заява была еще похлеще, чем «Вот как возьму, да и брошу… Запросто!» На последнем слове оптимизм окончательно иссяк. Осталось только похихикать. И то скорее, чтобы заполнить образовавшуюся паузу.
Покалякаешь так в пустоту и вроде бы вылез из скорлупы одиночества. Того одиночества, которое всегда с тобой. Даже в толпе, и даже скорее всего в этой толпе. Даже в компании, даже в узком кругу. Того, которое в конце концов становится частью существа, и тогда пресловутое «второе я» превращается в голос за кадром, уже совсем не обращая на себя внимания. Какое там раздвоение личности! Самый, что ни на есть человек. Человек, который звучит??.. Homo, который ездит на метро, который не создает проблем, и поэтому никому не интересен. Следующая ступенька после человека толпы. Знать бы еще в какую сторону… «Только экскурсов в области мировоззрения мне сейчас и не хватало».
Я повернулся, ткнул пальцем в кнопку телевизора, постепенно пропитываясь потоком новостей, и почти физически ощутил себя пронизанным тысячами радиоволн и каналов вещания, а собственные мозги – приемником, настроенным на единственную волну – меня самого.
«Тонкие кисти рук, длинные пальцы, маленькие ушки, светлые волосы – между тем констатировало мое сознание, – лицо…» О лице говорить сейчас было трудновато. Голубоватые глаза, и так не отличающиеся своими огромными размерами, заплыли, и под ними красовались мешки почти серого цвета. Губы, хотя и крупные, но скорее безвольные, чем чувственные, потрескались и представляли довольно жалкое зрелище. Щеки ввалились, еще более оттеняя крупные, почти восточные скулы. Все это вместе являло в общем смазливое и подвижное лицо чухонского типа. Той самой угро-финской расы, которая гоняла по местным болотинам свои «утлые челны» еще до прихода российского императора. И это притом, что я чертовски походил и на мать, и на отца. А они с этим народом ну никакой связи не имели. «Влияние географических факторов на формирование фенотипа человека». А что, взять, да и обнаучить это дело? Маразм!
Я поднатужился и мысленно приподнял попавшуюся на глаза десятикилограммовую гантель поближе к потолку, но тут зачесалось левое ухо: «К чему бы это?» И оставленная без присмотра железяка оборвалась вниз, прошив дом до основания фундамента. «Ремонту бы теперь, будь мероприятие всамделишным!»
Лучший друг физической культуры вытер натруженный пот со лба, отступил на шаг назад и чуть не полетел, споткнувшись о мольберт. Спасло пианино, которое, приняв мою неуклюжесть, взвизгнуло всеми бемолями и диезами.
– Фу.., – отдышался, – утро молодого … сам не знаю кого. Болтаюсь здесь как в проруби. Художественный кавардак, понимаете.
Этот «кавардак» давно прижился в моем обиталище и превратился в заурядную свалку. На мягкой мебели прошлого века валялись носки недельной давности вперемежку с газетами, пакетами и еще каким-то бельем. Из-под дивана высовывались горлышки бутылок от кефира и других жидкостей. Все горизонтальные поверхности, за исключением спального места были завалены книгами всевозможных жанров и размеров (попадалась и научная литература), красками, тушью, перьями, кистями, карандашами, бритвенными приборами, пустыми флаконами от парфюмерии и одинокой банкой с одеколоном «One man show», еще листами, изрисованными разными страшилками, женскими телами и совсем непонятными фигурами (терпи, читатель), компьютерными дискетами, видео и аудио кассетами и прочими разными безделушками, начиная от прошлого века и до наших дней. И все это, включая сервант-горку с изысканной, но изрядно постаревшей посудой, сундуковатые 90-ватные колонки, сундуковатый цветной телевизор, видавший виды компьютер и картины на стенах – адскую смесь испанского классицизма и поздних передвижников – устилал многомесячный слой пыли, в отдельных местах уже напоминающий бархатное покрывало. С этим нужно было что-то немедленно делать. Немедленно, но не сейчас. Сейчас необходимо заняться производственным вопросом. Произвести из мухи слона или изощриться и – из слона муху. Последнее точно не потяну. Но бумагами заниматься все равно придется. Оформление, отправление, загрузка, выгрузка. Потом отъезд крыши в дальние края. Вместе с башней.
Написал дисер, дружек, думал на покой пора. Ан нет, грузи в страну макулатуру. Или ныряй поглубже, чтобы оно уж как-нибудь само. С великой надеждой на «само» (оно же русское авось) я и собирался поговорить с начальством и как можно скорее свалить на Юг. Билеты и путевки на двоих уже в кармане....
Выход на кухню, которая потому что было то ли слишком рано, то ли слишком поздно, но пустовала, походил на праздник. И мне никто не мешал жарить яичницу на полном огне, так что сковородка пыхтела и разбрасывала масло во все стороны, а потом запихивать ее в рот, обжигаясь и урча от удовольствия. Наконец, выпить чаю и не мыть за собой посуду. Радость жизни! Вечером будет маленький разгуляй. Вот тогда-то все и уберу… Что останется.
Тезис о том, что коммунизм скончался в коммуналках, не выдерживает никакой критики. Ребенок был мертворожденным, хотя покуролесил всерьез и надолго. Призрак, понимаете. «Мертвых в землю – живых за стол» – давняя поговорка. Только если это стол с коммунальной кухни… сами знаете. Дурдом на каникулах. Кто бы это еще моей бабушке объяснил? После краткосрочного круиза на лесоповал она до сих пор на шепот переходит, когда я про политику загибать начинаю.
– Бабушка! – говорю я, – свобода слова на дворе!
– Рефлексы, Сереженька, великая сила. Никуда от старика Павлова не денешься. Возраст уже пришел, чтобы монстров всяких бояться. И вовсе не тех, о которых ты подумал. Есть, знаешь ли, у меня карманный экземпляр. Его-то и почитаю. А больше, и спрашивать будешь,
