Читаем без скачивания Чумные псы - Ричард Адамс

Шустрик широко зевнул и лег на пол.

Раф приблизился и стал обнюхивать Шустрика и лизать ему морду. Произведенный его действиями эффект оказался подобен тому, когда упавшему в обморок дают понюхать нашатырь, – запах друга вернул Шустрика к действительности.

– Сетка качается! – произнес вдруг Шустрик, садясь на задние лапы. – Дверца, Раф! Потому я и пришел! Дверца твоей клетки не заперта!

Немецкая овчарка перестала выть, и некоторое время в собачьем блоке был слышен лишь звук капающей из крана воды, которая падала на край стоявшего под ним перевернутого ведра.

– Мы можем выйти, Раф!

– А зачем?

– Раф, мы можем выбраться отсюда!

– Нас поймают и вернут обратно, только и всего. Собака должна делать то, что хочет человек… Хозяина у меня, конечно, не было, но это я усвоил крепко.

– Мучения, Раф, унижения, которые ты здесь терпишь…

– Мы собаки и рождены на муки. Плох этот мир для животных…

– Раф! Ты ничего им не должен! Ничегошеньки! Они же не хозяева…

– Псиная природа и долг Собаки…

– О дерьмо небесное, дай мне терпения! – воскликнул Шустрик в отчаянии. – Что же это за пес такой с раскаленным носом обнюхивает меня! Грузовик едет, грузовик! – Он забился в конвульсиях и рухнул на солому, но быстро обрел самообладание и сказал: – Раф, мы сбежим! Оба! Через эту дверь!

– За этой дверью может оказаться кое-что похуже, – заметил Раф, вглядываясь в окружавшие их ряды клеток.

Шустрик судорожно двигал челюстями, словно мучительно пытался привести в порядок свой смущенный рассудок.

– Раф, вода… железная вода! Что может быть хуже железной воды? Ты будешь барахтаться в ней долгие, долгие часы, а в конце концов они утопят тебя! Вспомни о белохалатниках, Раф! Ты же рассказывал, как они заглядывают в бак и смотрят на тебя. Ты уж мне поверь, никакие они не хозяева. У меня был хозяин, я-то знаю. А если мы выберемся отсюда, то, как знать, может быть, нам удастся найти хозяина, настоящего хозяина. Разве не стоит попытаться?

В напряженной позе Раф стоял на соломе и мешкал. Неожиданно снаружи, откуда-то с холмов, донесся едва слышный плеск воды, – видимо, какая-то овца вздумала перебраться через ручей. Раф отрывисто гавкнул и шагнул вон из клетки. Шустрик немедленно последовал за ним, и вместе, в полной тишине, если не считать легкого постукивания когтей по полу, они быстро побежали вдоль четвертого ряда клеток, направляясь к распашным дверям, которые отделяли собачий блок от соседнего.

Далеко не сразу Шустрику удалось понять, как устроены эти двери. Они были легкими – на самом деле, даже переносными, – из толстых асбестовых пластин, укрепленных на выкрашенной в белый цвет раме, поскольку лорд Плинлимон, проектируя Центр, полагал весьма полезным обеспечить конструктивную гибкость, что позволяло увеличивать или уменьшать те или иные отсеки по мере необходимости, причем переносными были не только двери, но и перегородки, что позволяло отгораживать помещения самой разной площади и планировки. Однако все эти двери имели исключительно тугие пружины, которые возвращали их на место с такой силой, что они больно били по коленкам, а то и по лицу зазевавшегося человека, идущего следом.

Раф бросился на правую створку дверей, та приотворилась дюймов на шесть, а затем резко пошла обратно, отбросив пса на цементный пол. Рыча, Раф вновь кинулся на дверь, на этот раз посильнее и повыше. И вновь был отброшен, но, когда он упал, голову его зажало в щели между створок, словно капканом, ухватившим его поперек шеи. Раф отчаянно рванулся назад и хотел уже было впиться в эту проклятую дверь зубами, но Шустрик остановил его.

– Раф, она не живая! – сказал он. – Дверь… Нужно поцарапаться в нее, и тогда тебя пустят. Только сейчас с той стороны никого нет, и поэтому…

– А я говорю, там кто-то есть! Мы убьем его… Или как-нибудь прогоним… Только бы добраться до него.

– Погоди, Раф! Давай-ка сперва обнюхаем тут все. Шустрик прижал свой влажный нос к узкой щели между дверных створок. Сквозняк доносил разные запахи, но, так или иначе, ничего, вызывающего тревогу, – пахло птичьим пометом, перьями, зерном и отрубями – правда, очень сильно, поскольку источники запахов были совсем рядом. Да и не слышно было ничего, кроме близкого шороха птиц в клетках.

– Если только этот кто-то ничем не пахнет, Раф. А так никого, кроме птиц, там нет.

И тут вдруг кто-то громко взвизгнул у них за спиной. Шустрик оглянулся и уставился на обитателя ближайшей к ним собачьей клетки, который представлял собой помесь пекинеса неизвестно с кем. Он стоял, освещенный лунным светом, и с нескрываемым удивлением смотрел на них. Шустрик быстро подбежал к железной сетке.

– Не шуми, Плоскомордый, – сказал он псу. – Того гляди, накличешь табачного человека.

– Чем это вы занимаетесь, а? – спросил пекинес, прижав нос к сетке. – Почему это вы разгуливаете? И что это у тебя за штуковина на голове? Она пахнет той дрянью, которой белохалатники поливают что ни попади.

– Это чтобы холод наружу не выходил, – ответил Шустрик. – Видишь ли, моя башка, она как стол для птичек. Белохалатники каждое утро сыплют на нее хлебные крошки, а потом глядят, как прилетают птички и клюют.

– Вот оно что, теперь понятно. – Пекинес напустил на себя умный вид. – Но как же они заставляют тебя сидеть неподвижно?

– Да сеточкой, – ответил Шустрик.

– Вообще-то, она мне и самому нравится. И моему другу тоже. Он берет ее у меня, когда мне нужно передохнуть. Так что мы с ним на пару хлебные столики для птичек – то он, то я, туда-сюда. Белохалатники ходят туда-сюда? То есть через эти двери? Как белохалатники их открывают?

Пекинес был явно озадачен этим вопросом.

– А вот меня они вылечили, – сказал он. – Сперва сделали больным, а потом вылечили. Я только недавно поправился.

– Я уж чую, – подтвердил Шустрик. – Ты пахнешь, как собачья подстилка, оставленная на дожде. Слушай, Плоскомордый, ты не видал, табачный человек выходит в эти двери?

– Конечно, выходит. Птиц кормить. Там одни птицы. Сам можешь понюхать. А кроме того, я их отлично вижу, когда он открывает двери.

– Туда-сюда, – пробормотал Шустрик. – Как он это делает?

– Обычно он что-нибудь держит в руках и толкает двери плечом или ногой, а потом протискивается боком. Давай я лучше расскажу тебе, как я болел. Сначала белохалатники…

Шустрик вернулся к дверям и осторожно просунул в щель кончик морды. Правая створка, имевшая более слабую пружину, немного подалась, и он просунул морду, а потом и всю голову, постепенно привыкая к ощущению сопротивления. Когда голова благополучно оказалась с другой стороны, он всем телом навалился на правую створку.