Читаем без скачивания Слезы Рублевки - Кирилл Казанцев

Это был обходной путь — через газету. Собственно, цель однозначна — выбрать себе в Москве мужа с богатством и связями. А дальше уже смотреть, что из этого получится. Можно жить с ним, если покажется к месту. Можно развестись через какое-то время и вести жизнь свободной женщины. Умело только надо развестись, чтобы деньги за тобой остались. А можно и жить с мужем, и завести любовника из светской тусовки, чтобы деньги сами липли — просто в силу связей и общих интересов.

Лучше всего начинать прямо с этих тусовок. Но Лариса была умницей, она сразу поняла, что это ей ничего не даст. Девочки из тусовки — это не более чем девочки длятусовки. Ими пользуются, как расходным материалом. Как она, Лариса, пользуется картриджем для принтера. Вроде есть он, служит себе, а как кончается — другой заказывают, а этот, использованный, выбрасывают и забывают. На тусовках девочек подбирают на одну ночь, максимум — на пару месяцев. Рассчитывать на фантастику: типа, что богатый, молодой, неженатый — этакий Боря Ельцин-внук — влюбится и женится на девочке, по которой прошлось неведомо сколько рук… Нет, на это Лариса не могла и не собиралась рассчитывать.

Доступ «к телу» богатенького олигарха она должна была получить на равных. А раз это было пока невозможно — где ей было взять столько денег? — то надо было выйти на цель в составе какой-либо уважаемой корпорации. Бандиты отпадали, оставалась журналистика.

Через пятых-восьмых знакомых удалось устроиться в «Литературку». Там как раз одна девочка поступила учиться, и оказалась свободной вакансия секретаря. Это, по тогдашним наивным представлениям Ларисы, было уже немалым успехом. Вокруг умные молодые журналисты, интеллигентная, но слабая среда, постоянное общение с политиками и писателями… Там она найдет себе место!

Действительность опровергла ее планы. «Литературка» оказалась уже газеткой загибающейся, чуть ли не умирающей. Зарплаты были маленькие, их задерживали. Уважаемые журналисты из газеты поразбежались. Оставалось либо старичье, доживающее до пенсии, либо молодые, подающие надежды будущие «акулы пера». Вот только Ларисе будущие были ни к чему. Жить нужно сейчас. Был, правда, грех, нравился один, даже отдалась ему как-то после вечеринки прямо на полу в чужом кабинете… фу! Но что ей в том сексе? Не ребенка же от «будущей надежды» заводить!

С писателями… Тут жизнь тоже быстро показала ей всю ее наивность. Писатели по нынешним временам тоже обнищали. Убиваться год над книгой, чтобы получить шестьсот долларов, — это надо быть фанатиком. Или сумасшедшим. Или существом с заниженной самооценкой, которое находит себе сублимацию в изобретении других реальностей, где расписывает себя великим. Как выразился один из них в каком-то очередном интервью: «Когда я пишу, я чувствую себя Демиургом!» Слово-то какое дурацкое! Она даже не поняла, о чем речь, ибо тогда не знала смысла этого понятия. Но посмотрела в словаре и от души расхохоталась. Этот вот, с застывшей на лице печатью импотенции, — Демиург?

Словом, серьезно зарабатывающих на литературе оказалось крайне мало. И в большинстве своем это были подчас пренеприятные тетки, строгающие чудовищные бабские детективы. Значит, вариант с писателями следовало отсечь. Что Лариса мгновенно и сделала.

Вообще, она поняла к тому времени, что литература, журналистика, телевидение — это все ерунда. Они — обслуга. Они питаются объедками настоящей силы. Если вообще не тем продуктом, что та оставляет после переработки пищи. А пищей этой настоящей силы была… сама сила. Та самая, которая энергетизировала Москву. Которая собирала вокруг себя деятельных людей. Которая пронизывала жизнь людей деятельных.

Деньги?

Лариса потому и стремилась иметь их, что всю жизнь ее бесило именно это — их недостаток. Когда родители жалко лепечут — или грубо орут, от отчаяния, — что нет денег, неоткуда взять, а зарплату задерживают! Когда тебе не хватает на новую модную юбочку и ты унизительно пытаешься что-то сшить сама из найденных в древнем чемодане на антресолях еще советских «ситчиков». Когда одноклассница рядом с тобой запросто достает тысячу, хотя вам и надо-то — купить колы за пятьдесят. А у тебя и пятидесяти нет. Есть только мелочь, сэкономленная на утаенных от родителей сдачах.

Ларисе до смерти надоело такое существование. И представить, что это будет длиться вечно, до конца жизни, она просто не могла. Лучше удавиться сразу. Тогда она действительно четко понимала: сила — это деньги. Или наоборот: деньги — это сила.

В конце концов, и врага своего тогдашнего она уничтожила через деньги. Но! Но — благодаря себе. Именно она, лично она, смогла настроить эту силу, направить ее и использовать так, как это было нужно ей, Ларисе, а не силе.

Тогда она лишь смутно начинала догадываться об истинных взаимоотношениях между силой и деньгами. Но только здесь, в Москве, окончательно узрела подлинную связь.

Сила — не деньги. Деньги в этом раскладе всего лишь инструмент. Сила их использует. Как молоток. Или как ключ. А сама сила… сама сила… это воля человеческая. Это характер. Те, кто заработал за эти годы перемен, заработал не потому, что ему повезло. Везучие быстро все растеряли. Или их застрелили. А эти — эти заработали не только благодаря везению. И не столько. А потому, что хотели. Имели для того волю. И использовали для того характер. Они захотели — и стало так, как они захотели. А ведь характера нужно было более чем много! Поначалу-то вообще война шла! Стреляли на ней, отравляли, в бетон закатывали! Топили в переносном и буквальном смысле. Так что те, кто не только выжил, но и остался с капиталом, — с ними и сила. И они тоже — сила. И деньги для них — всего лишь инструмент.

И Лариса начала искать пути в эту силу. Журналистика, телевидение — это все ступеньки. При самом удачном раскладе здесь тоже можно заработать, какие-то незначительные деньги, которые позволят тебе удовлетворять свои нужды, но… Но не дадут управлять силой.

Что могла сделать она, одинокая девчонка в огромном чужом городе? Секретарша, ставшая репортеришкой? Да все! Ведь она была женщиной. А у женщины есть своя сила и свои инструменты для достижения цели. От одного из интервьюируемых она однажды услышала, а потом нашла книжку и сама вычитала фразу: «Мужчина управляет вселенной, а женщина — управляет мужчиной». Так и есть. В этом — миссия женщины. В этом ее искусство.

И Лариса стала осваивать это искусство управления. Начавшееся, как оказывается, с того первого эскиза в их дворе с по-своему забавным и наивным пригородным бандитом. И закончившееся — или пока закончившееся — на банкире Владимирском, пожилом и некрасивом дядьке, имеющем, однако, достаточно силы, чтобы заставлять выполнять свои желания.

К нему Лариса и пошла, едва услышала, как тот подъехал к дому.

Глава 3

Настя аккуратно положила успокоившегося Максимку в кроватку. Он еще не понимал, что сегодня он спас своей матери жизнь. Она ведь — всерьез, всерьез, всерьез! — собралась вскрыть себе вены! И просто забыла, забыла о сыне! И если бы не обиженное, надсадное младенческое кряхтенье из детской…

Безумие! Она, Анастасия Серебрякова, домохозяйка, мать и бывшая бизнесвумен, впала в безумие! И чуть не убила себя! И спас ее ребенок. Младенец двух месяцев от роду! А ведь его могло не быть, Максимки!

После выкидыша мысль о новой попытке завести ребенка пугала ее. Да, годы не ждали, они теснили ее железным, латным легионом. Но врачи опасались, а сама Анастасия долгое время не решалась вообще ни на что. Слишком больно все было. И не столько физически.

И лишь когда начались — какие-то сначала мелкие, потом все крупнее и крупнее — недоразумения, недоговоренности, недопонимания с мужем, беременность показалась ей спасательным кругом, за который она может ухватиться в попытке укрепить расползающуюся, как дрожжевое тесто, семью…

Но ничего не удалось спасти. Было лишь хуже. Витя все отдалялся — надо полагать, у него уже была эта баба… У самой Насти усиливались боли — как их назвал психотерапевт Антон, соматические. Сама беременность тяжелая — не девочка, чай, уже…

И муж… При первом известии, что началась новая беременность, Виктор был счастлив. Но затем как-то снова отдалился… Потом вроде бы опять сблизился. Потом она лежала на сохранении и буквально изгладывала себя мыслями, как он там… А он заходил три раза в неделю, приносил ничего не значащие цветы и фрукты. И меньше чем через час уходил снова. Его можно понять — там дела. А за час с болящим человеком все новости по три раза обсудить успеешь. И все же как он не понимал, что ей так одиноко, так одиноко!..

А потом был искренне счастлив, когда встречал их с Максимкой из роддома! Муж надышаться не мог на сына. Он имя ему дал, которое давно вынашивал — говорил, лучший друг у него был сначала в детстве, а потом в армии по имени Максим.