и тебя с завода никто не отпустит. Ты же не простой инженер! Ты начальник центральной заводской лаборатории. Что ты будешь из столицы ездить на работу? Да тебя все здесь засмеют, — вот были слова отца.
Ночь была нескончаемо длинной. Я еле заснул и то лишь под утро. Однако проснулся, как обычно, в семь часов. Махнув на все рукой, я решил не отчаиваться, поискать девушку в техникуме. Она могла быть занята. Так уж важны для нее танцы — ну, не пошла раз, два, когда-нибудь да придет. Я все сделаю — встречусь с ней. Будет и на моей улице праздник.
День был воскресенье — для меня и матери выходной, но только не для отца — Николая Валентовича. В десять часов за ним неожиданно пришла машина, и он сразу же после завтрака уехал. У отца была встреча в посольстве, связанная с закупкой большой партии какого-то важного иностранного оборудования для завода на юге нашей страны — его, в прошлом, завода.
— Ну, вот сынок мы снова одни! — сказала мать, прибирая посуду. Настроение у нее было плохое, изменить его мне было не под силу. Я, не хотел влезать в разговор. Я опасался «завестись». Вчерашний ее разговор с отцом о столице не был окончен и никогда не будет. Он длился около двадцати лет и мог длиться до бесконечности долго. Что я мог поделать? Ничего!
Недолго думая, я оголил себя по пояс и выскочил во двор. Возле гаража, он у нас использовался, как кладовка, у меня находился целый арсенал спортивных сооружений. Они были несравнимы с теми, которые сейчас продают в специализированных магазинах. На лицо — кустарщина. Я их сам сооружал. Кое в чем мне помог отец — приложил руку. Они и сейчас сохранились и дороги мне как антиквар и не только — я их использую для физических упражнений.
Для начала я размялся. Физурнов запрещал мне без предварительной подготовки переходить к серьезным занятиям.
Их я начал на брусьях, затем забрался на перекладину и уже после взял в руки самодельную штангу. Вес штанги был более пятидесяти килограммов. Увеличить его нельзя было. Я нагружал себя лишь за счет числа толчков. Мог толкануть — двадцать, а мог и пятьдесят раз.
Зима — не лето. Вначале мне было холодно, но скоро я согрелся. Состояние мое улучшилось. Я растерся снегом и побежал в дом. С меня столбом валил пар.
Мне было достаточно минут пятнадцать-двадцать — я пришел в нормальное состояние и взял в руки учебники.
Наступило время — мать позвала обедать. После обеда я часа два слушал музыку — крутил пластинки и после отправился в спортзал. Меня ждал Олег Анатольевич. Он часто любил повторять:
— Спорт, Асоков, не знает ни выходных, ни праздников — запомни это.
Моя голова была забита мыслями о девушке. Хронометр-секундомер был в этот раз не для меня. У меня ничего не получалось. Физорг, глядя на его стрелки, все время меня торопил. Мои результаты ему явно не понравились. В итоге Олег Анатольевич махнул рукой и сказал?
— Ты, Андрей сегодня несколько рассеянный. Успокойся и приходи завтра. А сейчас — домой, но не спеши — пройдись по улицам, побудь дольше на свежем воздухе. Это помогает. Да и еще — обязательно проверь температуру и давление.
— Хорошо! — сказал я. Мне ничего не оставалось, как выполнить пожелание Физурнова — погулять по городу. Температуру и давление я не померил, проигнорировал, так как хорошо знал причину своего недомогания. Я беспокоился за девушку, не понимая отчего, она не появляется в Доме культуры. Что ей стоит?
Дома я появился, когда начало темнеть, оглянуться не успел, пришел вечер. Едва я и мать сели за стол на пороге показался отец. Он, быстро разделся, привел себя в порядок, помыл руки и подсел к нам. Николай Валентович выглядел уставшим. Он не любил общепит — всякие там фуршеты. Его утомляла суета. Отец часто с инспекцией от министерства выезжал в командировки — помотался по стране и хотел, жаждал одного лишь спокойствия.
Мне было интересно наблюдать за отцом. Николай Валентович никогда не выходил из себя, даже дома. Он умел везде в любых самых щекотливых ситуациях быть на высоте. Отец чувствовал плохое настроение матери, знал, с чем оно связано — с желанием Любовь Ивановны перебраться в столицу и как мог, гасил ее раздражение.
Я понимал, что квартиру в Москве нельзя было бы сравнить с нашим домом с домом-коттеджем. У нас удобств было намного больше, чем, если бы мы жили в столице. Комфорт не ограничивался только горячей и холодной водой, отоплением — мы имели возможность дышать свежим воздухом, летом отдыхать в маленьком саду из нескольких яблонь, вишен и кустов смородины, копаться в земле — перед домом была прекрасная клумба. Этого в Москве у нас не было. Я не раз бывал в ней и мне город не нравился. Я его считал большим и бестолковым. Однако мать так не думала. Ей столица была нужна, чтобы затеряться — спрятаться от женщины-соперницы — бывшей жены Николая Валентовича. Как Любовь Ивановна не крепилась — воспоминания о прошлом нет-нет и выводили ее из равновесия.
Злополучная поездка отца по работе, туда в Москву, в ее Москву, наверное, из-за того, что она пришлась на выходной день, вела к скандалу. Я недоумевал. Обычно я не влезал в распри родителей, хотя тайное, касающееся только их обоих, порой задевало и меня.
Отец без крика, спокойно, с упорством отражал натиск матери.
— Люба, забудь все! Не терзай себя! Живи настоящим. Тем, что у тебя есть. Зачем ты лезешь в мою голову? Я же знаю тебя. Ты снова расстроишься.
Он многое скрывал от матери, как мог, оберегал ее. Отец держал ту странную женщину в памяти лишь для себя и то, только из-за дочери, иначе бы давно забыл. Не нужна она была ему.
Разговор мне не нравился. Тошно было слышать о том, о чем было много раз переговорено. Я, глядя на отца, видел, как он мучился. Мать наверняка это тоже понимала. Однако не унималась, словно с горки на лыжах или же на санках катилась вниз, без задержки.
Отец желал что-то нам сообщить и боялся, не знал, как это сделать. Наконец, он отодвинул тарелку и прямо без обиняков сказал:
— Я, завтра уезжаю! Мне предстоит командировка.
— Туда? — спросила мать скривившись.
Отец сморщил лоб, намереваясь соврать, но не соврал.
— Да, туда! — ответил он и глубоко вздохнул. Николай Валентович понимал,
