– За этот километр я с вас возьму по сорок копеек. Иногда мы сами, восклицая, опережали хозяина:
– За этот километр даем рубль!
Между тем разговаривали, вспоминали, делились мыслями, признавались в желаниях и мечтах. Так, например, Янка Брыль вдруг сказал:
– Хотите верьте, хотите нет, лет двадцать уже мечтаю полежать во ржи!
– И за чем дело?
– Да вы сами-то когда лежали в последний раз?
– Давно. Не вспомнишь когда.
– Так же и я. То – одно, то – другое.
Большая часть жизни проходит в городе, в поездах, в самолетах, в гостиницах. Считаем, что важнее просидеть три часа на собрании или в ресторане, нежели пролежать эти часы во ржи. Проходят годы, а мечта остается мечтой. Она все отодвигается. Думаешь: ничего, успею. А потом – инфаркт, инсульт, не дай бог – прихватит рачок, и прощай рожь навсегда…
Мы ехали в это время по узкой полевой дороге, а справа и слева от нас колыхалась высокая, почти уж цветущая рожь. Должно быть, потому и зашла о ней речь.
– Может быть, не надо больше откладывать? – робко посоветовал я. – Отойди на двадцать шагов от дороги и ложись.
– Разве я об этом говорю? – удивился и даже обиделся Янка Брыль. – Разве так нужно лежать во ржи?! Чтобы я лежал, а вы сидели в машине и ждали? И поторапливали меня: ну скоро ли, наверно, уж належался?
– Я знаю, что во ржи так не лежат. Но все-таки, если двадцать лет не удавалось, то, может быть, лечь хоть на три минуты?
– А вы?
– Что мы? Ляжем тоже.
Машина остановилась. Трое взрослых, более того, пожилых людей пошли в тихую зеленую рожь, расходясь веером, чтобы отдалиться на несколько шагов друг от друга. Потом я опрокинулся на спину, и в мире не осталось ничего: ни друзей, ни машины, ни Белоруссии, ни Москвы. Высоко в небе, почти не склоняясь надо мной, стояли колосья.
Внизу, где я лежал, был микроклимат и микромир. Он состоял из зеленого полусвета, прохладной тишины, свежести, пахнущей молодой сочной рожью. Гораздо выше меня в тех сферах, где находились колосья, струился легчайший ветерок. Его не хватало на то, чтобы шевелить сами колосья, но трепетали на ветерке пыльники – продолговатые серые мешочки, как бы приклеенные к колосьям. На каждом колосе их было по десять, а то и больше, и все они трепетали, вытягивались в одном направлении, и можно было предугадать, как через день-другой из них полетит пыльца и ветерок будет развеивать ее, оплодотворяя все это поле.
Конечно, не о таком, минутном лежании во ржи мечтал поэт Янка Брыль (то, что он пишет прозу, не имеет значения), конечно, это было эрзацлежание во ржи, суррогат. Однако суррогатными были лишь наши обстоятельства, а рожь была настоящая, и утро было настоящее, и жаворонок над нами (один на всех нас троих) был самый подлинный, неподдельный жаворонок.
Рожь доказала нам свою власть и силу. Вечером, подъезжая к Минску, стали вспоминать весь проделанный путь – замки, озера, реки, города, деревни, костелы, склепы, рестораны…
– Объявляется конкурс. Давайте оценим по нашей шкале не километры, а отдельные эпизоды путешествия. Что поставим на первое место?
– Рожь! – воскликнули мои друзья. – Рожь, лежание во ржи и песню жаворонка над нами.
– Цена?
– Сто рублей!
На втором месте оказалось озеро Свитязь.
* * *
БОРАХВОСТОВ
«Копаясь в старых записных книжках эпохи своего студенчества, случайно наткнулся на высказывания Лукреция о травах. Посылаю, может, сгодится.
Кроме того, почему распускается роза весною.Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья?Не иначе как потому (перевод, конечно, хреновый, хотя издание «Академии»), чтоКогда в свое время сольютсяОпределенных вещей семена.
(Лукреций. О природе вещей)
Без дождей ежегодных в известную поруРадостных почва плодов приносить никогда не смогла бы,Да и природа, живых созданий корму лишивши,Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы не в силах.
(Там же)
В самом начале травой всевозможной и зеленью свежейВсюду покрылась земля изобильно, холмы и равнины,Зазвенели луга, сверкая цветущим покровом.
(Там же. с. . Изд. Ак. наук СССР, 1946)
«Володя!
Я сейчас занимаюсь «повторением пройденного». Перечитываю свои записные книжки. В них я наткнулся еще на античную траву. Правда, не такую древнюю, как у Лукреция. Но все же! Это – Овидий. Вот что он писал в своих буколиках и георгиках:
Мальчик прекрасный, сюда! О, приди!Тебе лилии в полныхНимфы корзинах несут, для тебя белоснежной наядойБледных фиалок цветы («Фиалок цветы» – перевод не ахти, но это не я, а Шервинский)и высокие сорваны маки,Соединен и нарцисс с (три «с» подряд) анисовым цветом душистым.
(Овидий. Сельские поэмы. Изд-во «Академия», 1933, с. 28)
Травы, что мягче, чем сон, и источники, скрытые мхом,И осенивший редкою тенью зеленый кустарник,Вы защитите от зноя стада.
(Там же, с. 49)
Высохло поле. Трава умирая от порчи воздушной,Жаждет…
(Там же)
Прежде всего, выбирай для пчел жилище и место,Что недоступно ветрам (затем, что препятствуют ветрыПищу к дому нести), где ни овцы, ни козы-бодалкиСкоком цветов не сомнут, где корова, бредущая полем,Утром росы не стряхнет и поднявшихся трав не притопчет.
(Там же с. 119)
Этот мой интерес к травам объясняется тем, что в 8 – 9 годах я был пастухом у нас под Царицыном – Сталинградом – Волгоградом. Получив высшее образование, я решил узнать, как интеллигенция называет травы, которые я видел и которые щипала моя скотина.
Еще немного античности.
Спорить давай, кто скорей: сорняки из души я исторгну,Иль же ты – из полей, и кто чище:Гораций иль поле?
(Квинт Гораций Флакк. Полное собрание сочинений. Изд-во «Академия», 1936, с. 307)
Вот пасут пастухи жирных овец стада,Лежа в мягкой траве, тешат свирелью слух.
(Там же, с. 163)
Вот в чем желания были мои, необширное поле,Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник.К этому лес небольшой.
(Он же. Сотулы, 1958, с. 167)
Сивилла сказала, что можетПеньем и травами мне горечь любви облегчить.
(Авл. Левий Тибул. Любовные элегии. 1961)
Идет молва, что она (Венера. – В. Б.) одна обладает зловредными травами… Она сказала мне, что ее чары и травы властны потушить огонь моей любви (Тибул. Элегии. 1912, с. 5 и 6. Переведено прозой)».
* * *
У растения во время любви поднимается температура. В особенности это происходит у тех растений, которые цветут пышными крупными цветами. У Виктории-регии, у магнолии, например. В белых, бело-розовых брачных одеждах, величественные, роскошно раскрывшиеся навстречу неизбежному и самому главному, одурманивающие воздух вокруг себя крепкими ароматами, эти царицы, эти Клеопатры, эти жрицы любви распаляются настолько, что температура внутри цветка получается на целых девять градусов выше температуры окружающего воздуха или температуры того же цветка, но только в спокойном состоянии.
Но и у самого скромного цветочка, у любого из наших луговых, лесных, полевых цветов все равно наступает возбуждение, сопровождающееся повышенной температурой, пусть и не такое бурное, как у тропических красавиц.
Выражение насчет любви у растений звучит на непривычный слух вульгарно, как метафора либо поэтическая вольность. Существует даже термин – антропоморфизм. То есть приписывание животным и растениям человеческих свойств и человеческих чувств.
Однако дело не в антропоморфизме, но в истинной сути происходящего.
Возьмем несколько разных пар, то есть несколько женских и мужских особей, соединяющихся велением закона жизни. Их соединение принято называть любовью2.
Испанец поет серенады своей возлюбленной, дерется из-за нее на шпагах, пробирается по шелковой лестнице в заветное окно. Навстречу ему тянутся нежные руки возлюбленной. Страстный шепот, объятия. Любовь.
Жених и невеста приезжают из загса. Свадебный пир, провозглашение здоровья, песни и пляски. Потом молодые остаются одни. Страстный шепот, объятия. Любовь.
Воображение и память подскажут нам десятки и сотни известных (хотя бы из литературы и других видов искусства) любовных пар. Влюбленные разлучающиеся, гибнущие, упивающиеся счастьем, путешествующие, ревнующие, изменяющие, раскаивающиеся…
Влюбленные на балу, в церкви, в театральной ложе, в корчме, на берегу моря, в уединенной хижине, на войне, на службе, на трудовой вахте… Какое нагромождение событий, переживаний, восторгов, слез, надежд, ожиданий, разочарований, взаимных упреков, встреч, прежде чем влюбленные останутся одни и обнимут друг друга. Любовь.
