— В юности у него была красивая фигура, — сказала тетя со злобной ухмылкой. — Его ноги были гораздо привлекательнее.
— В конце концов, он поинтереснее, чем мистер Фокс, — заметила я, — этот боится сесть, чтобы не помять свои брюки, и только и делает, что посасывает конец своей тросточки.
— У мистера Фокса четыре тысячи…
— Крашеные волосы и нет подбородка, — оборвала я. — Почему я должна думать о том, сколько у него денег? Как вы часто повторяете, у меня их достаточно на двоих.
— Ну-ну, — сказала тетя с необычным терпением — она как раз пила первую чашку шоколада. — Нам ничего не надо решать прямо сейчас. Год только начинается. У меня большие надежды на предстоящий бал. Твое платье…
Обсуждение перешло на вопросы, относящиеся к балу. Я знала, что сегодня урок музыки не состоится, знала также, что это причиняет мне боль не из-за того, что я люблю музыку.
Прогулка оказалась приятной. Я была в своей горностаевой ротонде, которая вдохновила мистера Помероя на полет поэтической фантазии, что весьма удивило их обоих. Он сказал мне, что я похожа на цветок в снегу. Комплимент так понравился ему самому, что он повторял его каждые полчаса. Несмотря на тетино презрение к свежему воздуху, холодная ясная погода очень освежила меня. Я не осознавала, как я устала от спертого воздуха и бессонных ночей.
На одной из узких улочек мы миновали пляшущего медведя, которого держал на цепочке нищий в лохмотьях. Мистер Померой приказал остановить карету и велел начать представление с медведем. Грязный темнокожий мошенник так и просиял белозубой улыбкой. Он надеялся на внушительные чаевые и получил их. Медведь был огромным неухоженным зверем, и было смешно смотреть, как он пытается неуклюже танцевать. Хозяин резко дернул его за ошейник, чтобы лишить его равновесия, и тетя хохотала до упаду, видя его неуклюжие попытки удержаться на ногах.
Почему-то мне не понравилось это представление. Я видела глаза зверя, когда он спотыкался. Я знала, что он всего лишь бессловесное животное, не умеющее чувствовать, как сказал мистер Померой, ему даже нравилось выступать. Но что-то в глубине его глаз, затуманенных, как неотполированный агат, заставило меня чувствовать себя неуютно.
Этот медведь приснился мне ночью, но, проснувшись в подавленном настроении, я не могла точно вспомнить своих снов. Цепь, проплешины в густом мехе зверя были частью его, а потом было еще что-то про цепь на моей шее. Я заставила себя не думать об этом — до бала оставался всего один день. Но на уроке музыки я, к своему удивлению, внезапно разразилась слезами.
Фердинанд побледнел. Его длинные белые руки трепетали, как птицы, не осмеливаясь дотронуться до меня. Не понимая причину моего огорчения, он решил, что чем-то оскорбил меня, и, когда слезы немного утихли, я припомнила свой слабый итальянский достаточно для того, чтобы понять, что его попытки утешить меня своей нежностью выходят за рамки приличий: Сага… mio tesoro… belissima…[2]
Я выпрямилась. До этого я живописно опиралась на арфу, и, несмотря на то, что поза была прелестна, угол арфы больно врезался в мое тело.
— Не расстраивайтесь, — вздохнула я, — вы не виноваты. Я не знаю, что со мной, — наверное, это из-за того несчастного животного.
Я рассказала ему о медведе. Не думаю, что это была действительно причина моих слез, но я должна была что-нибудь сказать, чтобы успокоить его тревогу. Пока он слушал, его синие глаза наполнялись слезами. Он был очень чувствительным человеком.
— Вы — сама доброта, — воскликнул он, — сама нежность! Вести вас на такое зрелище! О, эти холодные, черствые англичане, они не в состоянии оценить такое сердце, как ваше. Не плачьте. — Его участие вызвало у меня новый поток слез. — О, не плачьте, cirissima[3]. Я не могу перенести ваших слез.
Мы оба заливались слезами, его увещание не подействовало. Наши глаза встретились, я увидела его сквозь влажную пелену, и что-то странное произошло внутри меня. Медленно я поднялась на ноги, медленно протянулись ко мне его тонкие белые руки. В следующую секунду мы оказались в объятиях друг друга.
Первый раз в жизни мужчина держал меня так близко. Я почувствовала слабость в коленях. Я не представляла себе, что это так приятно. Я приникла к нему…
В коридоре за закрытой дверью гостиной слуга уронил поднос. Мы отскочили друг от друга, как будто невидимые руки оттолкнули нас. Потрясенная шквалом самых противоречивых чувств, я дико уставилась не него. Мой прекрасный Фердинанд упал на колени.
— Встаньте, встаньте, я прошу вас, — воскликнула я в страшном волнении. — Что, если сюда войдут!
Фердинанд поднялся. Бросив на меня взгляд отчаяния, он рухнул на пианино, закрыв лицо руками. Из-под черного рукава его куртки до меня донесся приглушенный страданием и плотной тканью голос:
— О, что я наделал? Посметь дотронуться… — Он стоял неподвижно, как статуя отчаяния. — Я убью себя!
От слез его глаза стали больше и еще синее, он был одним из тех счастливых людей, у которых слезы не оставляют уродливых припухлостей или красноты. А я уже по опыту знала, что я не такая счастливица. Я внезапно почувствовала, что глаза у меня опухли. Это осознание и звуки, доносившиеся из холла, разрушили все эмоции, кроме страха.
— Пожалуйста, — пробормотала я, — не говорите так. Подумайте oбо мне!
— Ах! — Фердинанд выпрямился в полный рост и прижал руку к сердцу. Как красив он был! — Я ни о чем другом не думаю, это моя трагедия, мое отчаяние… Но я должен быть сильным. Я должен жить и терпеть эту боль. А вы, пожалеете ли вы хоть немного о несчастном учителе музыки, вы, которая проливает свои драгоценные слезы из жалости к бессловесному животному?
— О! — восторженно вздохнула я. Я подумала, что все это очень похоже на сцену из романа, одной из тех книг, которые тетя брала из библиотеки и категорически запрещала мне читать, но которыми я, конечно, зачитывалась, ибо тетя забывала их по всему дому.
Фердинанд переменил позу и стал еще грациознее.
— Я ухожу, — сказал он глубоким голосом. — Мои силы на исходе. Я больше не могу. Прощайте, дорогая!
Он шагнул к двери и, взявшись за ее ручку, обернулся. Глянул на меня долгим горящим взглядом — всхлип потряс все его существо — и вышел.
Я рухнула в ближайшее кресло.
В тот день у нас никого не было. Тетя приказала лечь пораньше перед завтрашним балом. Это было очень кстати, ибо я вряд ли могла бы произнести что-либо вразумительное. Мои мысли были заняты Фернандо (я решила называть его Фернандо, это звучало гораздо романтичнее). Тетя была слишком поглощена своими мыслями, чтобы заметить мое состояние. Она только раздраженно бросила: «Пропади ты пропадом», когда вместо газеты я подала ей веер и когда я, уйдя в мечты, предложила ей чашку ароматической смеси вместо чая. Я вспомнила тот восхитительный момент, когда его губы прикоснулись к моей щеке и скользнули к губам… По мне пробежала сладкая дрожь, и тетя подозрительно спросила, не простудилась ли я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
