Они сидели в просторной избе Губана, где на больших гладко струганных столах во множестве валялись инструменты, детали, чертежи и каждая из четырех стен которой была выкрашена в свой цвет. Как объяснял Губан, разные цвета – для разных настроений. Он действительно часто переходил от безудержного оптимизма и громогласного самовосхваления к не менее громогласному самобичеванию и сетованиям на собственную бездарность. Они уже обсудили все, что запланировал Губан, и просто отдыхали после долгой и напряженной умственной работы.
– Значит, колесико – дрянь, бесперспективно… – вдруг тихо, как бы про себя, пробормотал Михась.
– Ну да, я ж тебе объяснял! – слегка удивленно ответил Губан, сразу же закипая, как вода, в которую опустили кузнечную заготовку из горна. – Дерьмо! Одноразовое! Пружина устает! – Три удара кулаком по столу веско дополнили словесные аргументы.
– Слушай, Губан, – раздумчиво произнес Михась. – А ведь есть вещица, которая работает ровно один раз… – И замолчал.
– Ну, что за вещица? – нарушил Губан затянувшуюся паузу.
– Ручная бомба. С фитилем в бою неудобно возиться… Но если у колесика пружина, как ты говорил, от долгого сжатия все равно слабеет и может не сработать… Да и спусковой механизм громоздкий… Нет, ерунда! Но было бы здорово! – сбиваясь, путано и неуверенно выпалил Михась.
Губан сидел молча, глаза его сузились.
– Бомба, говоришь… – пробормотал он, глядя уже не на Михася, а куда-то сквозь него, в пространство, и добавил быстро, приказным тоном: – Так, топай домой, мне надо подумать!
На следующее утро, вернее еще ночью, до первых петухов, к спящему Михасю ввалился малец из дежурного десятка и звонко доложил:
– Боец Михась! Тебе велено срочно явиться к мастеру Губану!
Михась мгновенно оделся и, бесшумным стремительным бегом пролетев через спящий Стан, предстал перед Губаном. Тот в нетерпении ходил по избе, сжимая в руке измятый лист бумаги.
– Слушай, Михась! – не поздоровавшись, торжественно провозгласил он, потрясая кулаком с бумагой. – Пружина – ерунда! Не надо пружины! – Губан прихлопнул бумагу, оказавшуюся чертежом, к столу, ткнул в нее указательным пальцем. – Бечевка! Смотанная на ось! – выкрикнул он. – И никаких спусковых механизмов! Вот, смотри: это ось, это кольцо, выдергиваешь его вместе с бечевкой, колесико раскручивается, дает искру! А вот, в трубке, фитиль-замедлитель. И все, бросай!!! – радостно вопил Губан, уставившись на Михася, упиваясь своей гениальностью и явно ожидая ответного восторга.
– Не понял, давай еще раз, – Михась уткнулся в чертеж.
– Да как не понял? Ну, смотри же! – Губана просто распирало от гордости и самодовольства. – Это мы с тобой придумали!!! Видишь, вот запальная трубка, а вот…
– Михась! – прервал его воспоминания голос Разика.
– Я! – Михась вскочил, кивнул дедку и подбежал к десятнику.
– К ночи заступай с бойцами в караул разводящим. Сейчас сориентируйся по месту, оцени подходы. Хотя тут тебе все подробно объяснят. – Разик указал на дедка. – Выполняй!
– Йес, сэр!
Сменив посты, Михась некоторое время стоял во дворе, наслаждаясь тишиной и теплом летней ночи. Ему вдруг на миг, как в детстве, показалось, что все в этом мире хорошо и впереди его ждет одно только светлое и радостное. Он вспомнил, как океанский бриз развевал светлые, чуть рыжеватые волосы Джоаны, когда она, опираясь на резные перила, огораживающие ют «Принцессы», смотрела вдаль, туда, где за линией горизонта на всех парусах неслась им на выручку английская эскадра. Он даже задохнулся от счастливого предчувствия. Затем нахмурился: «Что-то не вовремя расслабился, разводящий! Так и службу завалить недолго!» – почему-то вздохнул и вошел в караульную избу.
В караулке было тепло и уютно, неярко светились лампада под образами и одинокая свеча на столе, возле песочных часов (механические пружинные часы были еще редкостью, и во всем передовом отряде их имел только Разик). Бодрствующая смена, в основном – молодняк, сидела вокруг стола и слушала начальника караула, десятника второго десятка Желтка. Желток рассказывал историю своего прадеда. Михась слышал ее не единожды, поскольку сам имел некоторое отношение к семейству Желтка: они были то ли четырех-, то ли пятиюродными родственниками, поскольку двоюродная сестра мужа сестры матери Желтка, то есть его дяди, была замужем за двоюродным братом отца Михася (Михась всегда путался в названии родственников и родственных связей). Он прекрасно знал, что Желток – это слегка переиначенное для удобства английское графское имя – эрл Шелтон, или, на французский манер (в те времена при английском дворе часто говорили по-французски, с ударением на последнем слоге) – Шелтон. Тем не менее Разик, когда прилег на лавку вместе с отдыхающей сменой, не стал сразу засыпать, а некоторое время лежал с открытыми глазами и слушал знакомый с детства рассказ, в который раз тихонько посмеиваясь в соответствующих местах, хотя сейчас эта история вызывала в самой глубине его сердца внезапные короткие уколы глухой тоски и боли, ибо он еще так и не получил ответа от монахов лесного монастыря, ведающих родовыми списками: может ли он мечтать о леди Джоане Шелтон как о своей невесте, или они состоят друг с другом в слишком близком родстве…
Женитьба в тайном Лесном Стане была делом весьма важным, а иногда – сложным. В принципе, всем более-менее грамотным и думающим людям давно уже было понятно, что близкородственные браки приводят к болезням и вырождению. В европейских королевских домах, где процветали браки с «равными по сану и благородству крови», то есть с троюродными братьями и сестрами, собственными племянниками и племянницами, рождались сплошь уроды и безумцы. А тайный воинский Лесной Стан был основан людьми дальновидными, заботившимися об уме, силе и здоровье дружинников. Поэтому браки с родственниками, даже дальними, были категорически запрещены. Монастырские монахи вели родовые списки и по каким-то им одним ведомым признакам (в Стане не принято задавать лишних вопросов) жестко запрещали некоторым юношам жениться на местных. Такие неудачники или счастливчики – это как посмотреть – из числа леших должны были отыскать себе жену во время заморского испытания. Прадед Желтка проходил заморщину в Англии, служа в войске короля. Он то ли спас своего военачальника, то ли, наоборот, завалил чужого, а скорей всего – проделал и то, и другое одновременно и многократно. В общем, «руссн боярн» прославился до предела и был восторженно принят местной знатью. Так же лихо, как и воевал, леший покорил сердце одной из дочерей эрла Шелтона, спустился с ней по веревке с десятисаженной башни в ладью и отчалил в поморские леса. Эрл хотел было отправиться мстить обидчику, но, вспомнив рассказы очевидцев не столько о медведях, которые стадами бродили по улицам русских городов, сколько о страшных огнедышащих банях, где людей заживо поливают кипятком, – тут не спасет благородная рыцарская броня! – решил объявить, что дочь милостиво согласилась стать царицей «северо-восточного боярства». В «северо-восточную царицу» родственники и соседи охотно поверили, памятуя достоинства доблестного «руссн боярн». Таинственность и поспешность отъезда эрл объяснил необходимостью разрушить интриги завистников. Так что приличия были соблюдены, и – редкий случай в истории! – все остались довольны.
