Коренастый застыл на месте, хватая ртом воздух, и у меня появилась прекрасная возможность нанести ему парочку ударов. От первого он увернулся, но второй пришелся ему прямо в ухо. Он схватился за голову, и я снова врезал ему в живот.
Тут он отступил. Мой следующий удар опрокинул его, И он рухнул на колени.
— Достаточно, Доби, — подытожил Чантри. — Отпусти его.
Я отступил, но глаз с противника не спускал. По правде говоря, я страшно испугался. Я рисковал собственной шеей, обращаясь с ним таким образом. Просто-напросто он меня слишком разозлил во время нашей первой встречи.
— Итак, джентльмены, — сказал Чантри. — Я полагаю, вы поняли, в чем дело. Эти славные люди хотят только одного — мирно жить на своем ранчо и обрабатывать эту землю. Что касается меня, я уже объяснил, чего жду от вас. Мне известно, что либо вы, либо кто-то из ваших приятелей убили моего брата. Решайте сами. Повесьте убийц, или я повешу вас. Одного за другим. А теперь ступайте. И без шума, пожалуйста.
Они ускакали. Коренастый плелся сзади, утирая нос рукавами. Сначала одним, потом другим.
Отец в изумлении посмотрел на меня:
— Доби, я и не знал, что ты умеешь так драться.
Я тоже взглянул на него:
— Я и сам не знал, пап! Он просто дал мне избить себя.
После ужина я следил за облаками, сгрудившимися вокруг горных вершин, и думал о той девушке, и пытался понять, кем она была для этих людей и что случилось, когда они вернулись домой.
— Вы ведь не думаете, что они на самом деле повесят своих? — спросил отец.
— Во всяком случае, не сразу, — спокойно ответил Чантри, — не сразу.
Мы уставились на него, но он, если и заметил, то не подал виду, и я поразился тому, насколько он сам верил в свои слова.
— Вы и в самом деле их повесите? — опять спросил отец.
Оуэн Чантри помолчал с минуту, а когда заговорил, голос его звучал глухо:
— Это молодая страна, и здесь еще мало белых. Но если когда-нибудь сюда придет цивилизация, если люди приедут сюда и построят здесь свои дома, им нужен будет закон. Люди часто думают, что закон — это набор запретов, но закон не должен быть таким, если не доводить его до крайности. Законы дают свободу, потому что они охраняют нас от жестокости, зверства и воровства.
В любом обществе — даже в самых диких шайках — есть свои законы, пусть даже страх перед главарем. Закон должен быть, иначе не будет ни безопасности, ни развития. Сейчас у нас еще нет четких законов. У нас нет ни полиции, ни шерифа, ни судьи. И до тех пор, пока все это не появится, кто-то должен бороться со злом.
Один человек был убит. Вы сами получили предложение уехать из этих мест. Но этой земле нужны такие люди, как вы. Вы сами, наверное, так не думаете, но вы — первопроходцы цивилизации. Вслед за вами придут другие.
— А вы, мистер Чантри? — спросил я.
Он улыбнулся мне с неподдельной искренностью:
— Ты, Доби, задаешь самый важный вопрос. Кто я такой? Я человек, который умеет обращаться с оружием. Я буду нужен, пока сюда не прибудет достаточно людей, а после того необходимость во мне отпадет. Не помню другого такого периода в истории, когда жили бы люди, подобные мне. Обычно порядок в стране обеспечивали дворяне или глава государства, но на этой земле зачастую достаточно просто человека с ружьем.
— Не верю я в оружие, — неожиданно произнес отец. — Мне кажется, должен быть и другой выход.
— Мне тоже так кажется, — ответил Чантри. — Но если бы не оружие, твоего сына сегодня избили бы, и не в одиночку, а толпой. Твою ограду повалили бы, а дом подожгли.
Цивилизованность — дело тонкое. Для многих это всего лишь внешняя оболочка. Если живешь среди людей, то можно с уверенностью сказать, что пара человек из десяти только кажутся цивилизованными. И если бы не закон и не общественное мнение, они стали бы дикарями. Даже те, которых, кажется, хорошо знаешь. Многие принимают справедливость ограничений, потому что знают: так должно быть. Они знают, что если мы живем среди людей, мы должны уважать права окружающих. Наши друзья с гор этого не понимают. Они приехали в этот заброшенный уголок для того, чтобы стать свободными от любых ограничений, чтобы быть грубыми, жестокими и злобными, как им того хочется.
— Вы говорите, как школьный учитель, мистер Чантри, — сказал я.
Он взглянул на меня:
— Я хотел бы быть учителем в школе. Это самая почетная из профессий, если, конечно, знаешь свое дело. — Он улыбнулся. — Может быть, я и есть учитель — в некотором смысле.
— Вы говорите, что когда сюда приедет достаточно людей, вы будете не нужны, — напомнил я дерзко. — Сколько же времени на это потребуется?
— Лет десять, а то и двадцать. Но не более тридцати. Люди становятся цивилизованными не сразу. Им нужно приспособиться друг к другу, научиться идти на компромиссы.
— Такой человек, как вы, с образованием, мог бы добиться кое-чего в жизни, — сказал отец.
Чантри невесело улыбнулся.
— Нет, — ответил он, — у меня отличное образование и прекрасные возможности, но я был обучен прежде всего ничего не делать. Быть джентльменом, надзирать за землями, управлять другими. Для этого всегда нужна власть — или деньги. У меня же нет ничего.
Я много читал, а одинокая езда верхом на далекие расстояния предоставляет много времени для размышлений.
— А что же с той женщиной, там, наверху? — спросил отец.
— О ней стоит подумать. Определенно стоит подумать.
И то, как он произнес эти слова, встревожило меня. Он мне нравился. Ну, он был настоящим мужчиной, но что-то в нем не нравилось мне, и он это понимал. Вдруг меня озарило. Его проблема была в том, что он знал о себе все. Что бы он ни делал, какая-то часть его стояла в стороне и наблюдала за происходящим.
Он вышел на крыльцо и закурил одну из своих тонких сигар. Он стоял там один, в темноте, и я, после того как помог отцу управиться с посудой, тоже вышел на крыльцо.
— Ты видел ее, Доби? Я говорю о той девушке наверху. Ты видел ее?
— Нет.
Он немного помолчал. Огонек на кончике сигары мерцал в темноте. Наконец он произнес:
— Я собираюсь съездить туда. Расскажи мне, как добраться до этой хижины.
Я молчал. Во мне шла мучительная борьба. Эту хижину нашел я. Зачем он собирался туда? Что для него значила эта женщина?
— Я, наверное, не смогу. Это совсем не просто.
— Не можешь или не хочешь?
— Мистер Чантри, в эту хижину она приходит, чтобы побыть одной. У нее есть на это право. Мне кажется, ей нужно это место, и я не хочу…
— Доби, — терпеливо произнес он. Я просто чувствовал, как велико его терпение. И его раздражение тоже. — Это моя хижина. Я собираюсь жить там и возвращаться туда, куда бы я ни отправился. Мне тоже нужно место, где я мог бы побыть один.
