Вскоре после моего возвращения принесли еду. Надо отметить — пока что меня кормили превосходно, я не ожидал ничего подобного в условиях подземелья. Хотя можно было и ожидать — Полковник рассказывал мне, что по недавнему соглашению Рассветная зона подрядилась снабжать некоторые регионы южан натуральными продуктами, а те, в свою очередь, там и сям подпитывали нас энергией. Прокладку сетей и полный контроль над ними они брали на себя.
Судки с едой обычно возникали из стенки, дверца в которой откидывалась и превращалась в столик. Это было по-своему удобно, однако исключало всякое общение с персоналом, а ведь у тюремщиков можно бы многое узнать.
Сидя перед откидной полкой с неубранной посудой, я размышлял. Все оборачивалось вообще неожиданной стороной. Витторио Мэй, к которому я не питал никаких чувств, даже если бы он и в самом деле был моим родным отцом, действительно занимался рискованными вещами. Можно подумать, что все тогда ими занимались, а люди вроде Мэя и Бюлова были просто более удачливы — человечество клевало на их фатальный вздор. Впрочем, Бюлов вовсе не предполагал такого следствия своего эксперимента, он просто искал мю-гравитон, или что уж там, а Великий Стоп оказался всего лишь побочным эффектом. Больше того, школьный физик говорил мне, что в небесной механике такое сплошь и рядом: Луна, соседка наша, стоит к нам строго одним боком, Венера к Солнцу тоже — словом, ничего исключительного не произошло, лишь пять миллиардов душ как корова языком слизала. Поосторожнее надо было со своими бирюльками доктору Бюлову.
Я вздохнул. О докторе Бюлове я мог рассказывать Крамеру целыми сутками, а вот сведения мои о генетике Мэе были скупы и недостоверны. Тем более о его работах, тут я и вправду не врал. Особенность нашей эпохи: сведения из жизни, допустим, Гая Юлия Цезаря у нас сохранились куда как лучше, чем мало-мальски достоверная информация о ведущих деятелях, причем и в самом деле лидерах, поры Остановки. Почти ничего не известно о Карлосе Антонетто, пытавшемся создать лигу Всемирного противостояния, а также о Фионе Михайлович (Женщины за неделимый мир). Едва ли не все они погибли, выжили единицы, да и то переродившись основательно в мире обостряющейся вражды и разделов, которыми ознаменовалось время Стабилизации. Будто в издевку так назвали! Даже во время самой катастрофы и то было больше сочувствия и поддержки — у самых разных людей: ведь в обычных разговорах врать не станут, ни к чему, — так вот, многие из переживших Великий Стоп утверждали, что самый настоящий героизм и самоотверженность процветали именно в мрачнейшие времена ледника, когда он, подминая под себя все и вся, переползал с полушария на полушарие. Затем наступило время дележа…
Ладно, не отвлекаться. Что мы помним о Витторио Мэе? Итальянец американского происхождения или же, наоборот, американец с итальянскими корнями… Удивительно анахронично звучат сейчас все эти титулы наций, а ведь еще полвека назад они были актуальными. Считалось почетным быть американцем, итальянцы котировались рангом ниже, ну и так далее. Замыкали иерархию, кажется, какие-то людоеды в количестве четырехсот особей, что ли… Интересно, как они восприняли появление ледника?
Опять отвлекся. Итак, этот самый Мэй был уже человек в возрасте, куда старше того же Бюлова.
Если память мне не изменяет, в самом начале передряги он, в отличие от многих, сразу уверовал в необратимость перемен и угадал тенденцию. То есть был одним из тех, кто стал готовиться к теперешней нашей реальности. Хотя тогда его подняли на смех. Но были и сторонники, хотя мало.
Сущность его идеи (вздорной, на мой взгляд) была в том, что людей следует генетически готовить к грядущим переменам. Мэй предположил, что нужно искусственно вывести породу людей, абсолютно приспособленную к жизни в условиях любого климата — от мартеновской топки Солнечной стороны до страшных морозов в эпицентре ледника. Он, генетик, брался за эту задачу. Сейчас, когда отбило полвека с тех пор, многое видится яснее, и становится очевидно: Мэя никто не принимал всерьез. Этот сумасброд, женившийся на балеринах, скандаливший на ученых советах (самомнения он был высочайшего), открытый последователь Муссолини, вряд ли мог привлечь серьезное внимание. Никто не хотел финансировать его работы. Спасения ждали, как всегда, от политиков, а не от ученых. Тем более Бюлов только что перед этим скомпрометировал науку в глазах общества почти бесповоротно. Так что ожидать какого-то продвижения на этом пути от моего возможного папы было очень маловероятно.
И все-таки, продолжал я свои прикидки, контрразведка южан всерьез заинтересовалась Мэем и его разработками именно теперь, когда, казалось бы, столько воды утекло. Они, конечно же, должны знать, что с покойным генетиком меня могли связывать разве что родственные узы, никак не поддержанные в плане личном. Вряд ли они думают, что лирический приступ по отношению к его особе мог меня вынудить на поиски чего-то связанного с деятельностью этого сумасброда. Полковник, так тот вообще считал его шарлатаном — да и, на мой взгляд, весьма похоже…
Другое дело — немец Бюлов (немец — опять употребляю устаревшее понятие), человек, всю жизнь посвятивший тому, чтобы поймать ту частицу (как там она-«мю-гиперион»? «пи-гравитон»?), и ни на секунду не усомнившийся в своем праве на поиск. Хотя — и он прекрасно знал это — в числе вариантов значился и так называемый коллапс глобального вращения… Нет, все-таки непостижимо для простого человека, как это возня с неизмеримо малыми частичками, да уж и не частичками вовсе, могла затормозить, остановить земной шар. Вот где малое пересекается с гигантским!
В таком вот несколько философском ключе завершил я не слишком результативные воспоминания о своем подлинном отце (если только он и в самом деле был таковым). По-видимому, загадочная туманность, которую являет собой Витторио Мэй для контрразведки, вряд ли может быть прояснена с моей помощью. Даже если генерал Крамер использует все свои костоломные средства…
Тут я вскочил с койки и занялся разминкой по усиленному варианту. Здесь не полагалось расслабляться.
* * *
Я написал записку Полковнику, на всякий случай — на листочке кальки, которой застилают поднос с едой, а ручку мне, к моему удивлению, просто дал конвойный при очередном визите к Крамеру. Возможно, где-то здесь была упрятана телекамера, хотя я обшарил все свое крохотное узилище и пока ничего не обнаружил, а потому писал я также и в расчете на невидимого читателя-контрразведчика:
«Отец, вы, конечно же, поняли, что со мной произошло. Я оказался в руках специальных служб южной стороны, которые хотят от меня выдачи каких-то совершенно мне неизвестных сведений относительно известного в прошлом ученого В. Мэя. Они предполагают, что я, будучи его родным сыном, должен что-то там знать, помимо того, что знает каждый среднеобразованный человек. Меня держат в заключении, применяют недозволенные методы, угрожают расправой. Здешние порядки значительно хуже тех, что вы мне описывали, а люди, занятые в этой службе, по коварству и жестокости не могут сравниться ни с кем в Рассветной зоне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
