Судорога боли снова исказила красивое лицо Льюиса Синклера. Жемчужная Луна как раз была таким нежеланным ребенком, брошенным под палящим солнцем и спасенным его родителями. Первые несколько лет жизни он считал ее родной сестрой и недоумевал, почему она так от него отличается. Потом ему объяснили, и они стали друзьями. Связь между ними была крепче родственной. Когда его отослали в английскую школу, именно Жемчужной Луны ему не хватало. Именно по Жемчужной Луне он тосковал.
– Так что же китайцы имеют против миссионеров? – допытывалась Оливия. – Каждый год они спасают сотни детей.
Льюис закрыл глаза, пытаясь отогнать терзающие его призраки прошлого.
– Китайцы бросали на произвол судьбы нежеланных детей с начала времен. Они не могут поверить, что миссионеры спасают девочек исключительно по доброте душевной.
Недоумение Оливии все росло.
– Чему же в таком случае они верят? – изумилась она, отбрасывая носком башмака комок сухой травы.
Льюис глянул на нее. Эта умная девушка не заслуживала лжи.
– Подозревают у миссионеров скрытые мотивы, – мрачно пояснил он. – Общеизвестная легенда гласит, что европейцы умеют превращать свинец в серебро. Поскольку спасенные девочки находятся в разной степени истощения, многие, естественно, умирают. Китайцы убеждены, что их убивают с целью получения этого серебра.
Оливия застыла и, широко раскрыв глаза, воскликнула:
– Невозможно! Это слишком мерзко!
– Мне очень жаль, – мягко ответил он, – но вы хотели правды и получили ее. Есть и другие вещи, не менее ужасные. Христианские обряды крещения и соборования также неверно поняты китайцами.
Усилием воли она заставила себя идти дальше, борясь с волной тошноты, подкатившей к горлу.
– Но… но европейцы это знают? – выдавила она, наконец. – Дядя Уильям, сэр Клод?
– Насчет вашего дяди не уверен. А сэр Клод, конечно, знает! И считает это еще одним примером деревенского невежества, которое не стоит принимать всерьез.
– А, по-моему, это необходимо принимать всерьез! – возмутилась Оливия. – Из-за этого так называемого невежества умирают люди! Миссионеры в Чжили и Шаньси. А теперь и здесь!
– Не только они. И новообращенные китайцы тоже, – прошипел Льюис с такой яростью, что Оливия растерялась. В уголках его губ залегли горькие складки. Лицо стало белее полотна.
Он ушел в себя. Отстранился от нее. Затерялся в своем страшном мире, в который ей удалось на мгновение заглянуть, когда она застала, его врасплох и увидела бездну страдания в глазах.
Оливия снова замолчала, гадая, что стало причиной этой боли. Возможно, его родителей убили «боксеры»? А может, обращенные в христианство китайцы, которых он знал, претерпели мучительную смерть?
Сердце у нее защемило. Только сегодня утром она была опьянена красотой Китая! Удодом, летящим над долиной, безоблачным небом и белоствольными соснами. Теперь красота уничтожена, превратилась в уродство. Чудовищное уродство.
Белый камень виллы Хоггет-Смайтов сверкнул между деревьями. Оливия вздрогнула от страха. Вокруг все спокойно. Очень спокойно. Но это не означает, что здесь уже не успели побывать «боксеры». Что по земле не разбросаны тела.
Они вышли из леса, и Льюис внимательно осмотрел притихший дом. На окнах нет ни ставен, ни штор, цветочные клумбы, едва различимые в лунном свете, потоптаны десятками бесцеремонных ног.
– Останьтесь здесь, – тихо велел он.
– Но почему…
– Здесь были «боксеры» и, вполне возможно, еще не ушли. Делайте, как я сказал.
Оливия содрогнулась как от озноба, несмотря на удушливую жару.
Льюис легко взбежал по ступенькам крыльца.
Где-то прокричала сова, и Оливия стиснула зубы. Сейчас не время паниковать! И бежать некуда. Негде скрыться.
Льюис быстро пробежал по пустым разгромленным комнатам. Еще не успев войти, он интуитивно ощутил, что Хоггет-Смайтов здесь нет, но хотел пощадить Оливию. Не дать ей увидеть изуродованных мертвецов.
Но в комнатах первого этажа не было тел. И запаха крови тоже не чувствовалось. Он поднялся на второй этаж, пробежал по извилистым коридорам, открывая дверь за дверью. В детской валялась перевернутая лошадка-качалка, глядя в пустоту стеклянными глазами.
– Благодарение Богу за ветрянку, – сказал он себе и, войдя в разоренную кухню, наполнил флягу водой и пошарил по полкам в поисках галет.
Оливии казалось, что прошла вечность, прежде чем на крыльце вновь появилась высокая фигура.
– Можете это нести? – спросил он и сунул ей в руки несколько пачек галет. – Виллу разграбили, но нигде нет ни раненых, ни убитых.
– Но слуги могли быть здесь во время нападения, – заметила Оливия, когда он повел ее в конюшню. – Куда они могли деваться?
– Если они христиане, вернулись в свои деревни. Если нет, вероятнее всего, присоединились к «боксерам».
– Такого быть не может! – ахнула Оливия. – Слуга Хоггет-Смайтов работают у них много лет и всегда были преданы хозяевам!
Льюис мрачно усмехнулся и стал открывать дверцы пустых денников.
– Когда «боксеры» доберутся до Пекина, вы поразитесь, как быстро возрастут их ряды за счет китайцев, «преданных» европейцам, – сухо предрек он.
Оливия молча уставилась на него. Синклер родился в Китае. Воспитывался в Китае. Женился на китаянке и посвятил жизнь Китаю и его жителям. И все же говорил о них так, будто ненавидел всеми силами души.
– Вам не нравятся китайцы? – выпалила она.
Льюис открыл дверцу очередного стойла и обернулся к ней, удивленно вскинув темные брови:
– А вам?
– Нравятся, – не задумываясь ответила она, остро ощущая его близость в почти полной темноте.
– Даже после всех стараний «боксеров» уничтожить вас и вашу семью? – не унимался он.
– Не все китайцы «боксеры». И я не верю, что все китайцы им сочувствуют.
Глаза его потеплели.
– Возможно, вы правы, – согласился он, и впервые за все это время его губ коснулось некое подобие улыбки. – Но когда известие о случившемся дойдет до Пекина, сомневаюсь, что ваши друзья и родные с вами согласятся.
Льюис распахнул дверцу последнего стойла. Низкорослая крепкая монгольская лошадка равнодушно воззрилась на них.
– Вы совсем не такая, какой я посчитал вас сначала, – признался Льюис, выводя лошадку из стойла и шаря вокруг в поисках сбруи.
– Интересно, выдержит она леди Гленкарти? – с сомнением спросила Оливия, гладя лошадку по мягкому носу.
Льюис широко улыбнулся. В темноте блеснули белоснежные зубы.
– Монгольские лошадки привыкли носить тяжести, мисс Харленд.
– Но не такие высокородные тяжести, – лукаво пробормотала Оливия.
Глаза Льюиса смешливо блеснули.
