Читаем без скачивания Эхо плоти моей - Томас Диш

Только теперь он увидел их такими, какие они есть: лишенными ореола банального преклонения. Должно быть, он обрел такое ви­дение оттого, что его самого никто не замечал. И теперь, хотя архитектурные изыски вряд ли относились к его первоочередным заботам, он с удивлением смотрел на торчащие повсюду дома.

“Чего ради,— думал он,— капители колонн превращены в этакие коринфские букеты? И, коли на то пошло, чего ради здесь сами колонны?”

Все в этих зданиях казалось произвольным, загадочным. Видимо, следовало полагать, что они построены на пользу людям. Но какие потребности может удовлетворять пятисотпятидесятипятифутовый обелиск?

Он стоял под лишенными аромата цветущими вишнями и пытался справиться с нарастающим ужасом.

В те редкие минуты, когда с мира спадает кожура и сущность его оказывается перед нами обнаженной, мир может предстать в одной из двух ипостасей — как добро или как зло. Бывают утонченные, словно выхваченные из стихов Вордсворта, мгновения, когда бытие окутывается небесным светом, но бывают также и другие моменты, когда с такой же глубиной ощущений, с той же неоспоримой уве­ренностью мы видим, что прекрасный облик вещей — вся эта плоть, эти белые цветы, лишенные запаха, мерцающая рябь на поверхности пруда, даже само солнце — все это лишь покровы на гробах, в которых… Нет, лучше туда не заглядывать.

К такой пропасти и приблизился Хэнзард этим утром. Но затем он не выдержал и отступил. Лишь один раз в своей жизни, давным-давно и в другой стране, он переступил этот порог и позволил себе увидеть, что лежит за ним. Так что на этот раз он мог заранее понять, чем ему вновь угрожает подобный момент. Симптомы были слишком знакомы ему: его охватил знобкий холодок, ощущение пустоты, идущее откуда-то из живота, постепенно заполонило все тело, мысли, подобно звуку пластинки, поставленной не по центру проигрывателя, пробегали в мозгу в каком-то изуродованном темпе, слишком быстро и в то же время слишком медленно. Он видел, что его разум не сможет долго выдерживать такое напряжение — и потому сопротивлялся нахлынувшим ощущениям.

Не так это просто — противиться собственным мыслям. Мы обыч­но беспомощны перед своими эмоциями, словно перед лицом олим­пийских богов. Отвернуться от них почти невозможно, даже ужас с головой Медузы Горгоны обладает притягательной силой, хоть мы и не желаем признавать это и капитулируем перед ним, стыдливо отводя глаза и притворяясь, будто это происходит помимо вашего желания.

Тот же читатель, который выражал недовольство быстротой ре­акции Хэнзарда перед лицом реальной опасности, теперь может решить, что борьба Хэнзарда со своим “Я” не представляет особой ценности. Ну так пусть этот читатель не сомневается, что подобная угроза вполне реальна. Если бы Хэнзард поддался охватившим его чувствам, если бы он, впав в солипсизм, позволил себе поверить, что реальный мир уже не столь реален, как прежде, у нас был бы другой рассказ, значительно короче и печальнее, чем этот, либо нам пришлось бы найти для него другого героя.

Но, что ни говори, не подлежит сомнению, что здоровый человек может без особых последствий вынести несколько часов сверхъесте­ственного ужаса. В конце концов, страх известного сильнее, чем бо­язнь неведомого. Хэнзард понял это, когда ближе к вечеру осознал, что тянущее ощущение пустоты в желудке — не столько симптом психического заболевания, сколько чувство голода. Он самым проза­ическим образом хотел есть. Но еще хуже чувства голода была жажда.

Он видел людей, сидящих в ресторанах, однако их пища, как и все, принадлежавшее реальному миру, проскальзывала сквозь его пальцы. Он не мог повернуть водопроводный кран, не мог поднять стакана, а если бы и мог — это не дало бы ему ничего, так как вода реального мира была для него так же неощутима, как и прочие предметы. Хэнзард залез в уличный фонтан, и каскады воды про­текали сквозь его тело, ничуть не смачивая одежду и не утоляя жажды. Похоже было, что его пребывание в призрачном мире про­длится немногим дольше, чем длится сон. Как долго можно обхо­диться без пищи и воды? Три дня? Четыре?

Но как же тогда Уорсоу и остальные — там, в лагере Джексон? Судя подлине их бород, они старожилы призрачного мира и, значит, вполне разумно предположить, что где-то в городе есть призрачная пища и призрачная вода. Надо только их найти.

Если верна его утренняя теория относительно причины трансфор­маций, то может существовать единственный источник пищи, кото­рую едят Уорсоу и Ко. Таким источником может быть только пере­датчик. По логике вещей, единственной пищей, пригодной для при­зрака, будет “призрак” пищи, так же, как “призрак” воды окажется для него единственной пригодной водой.

Кстати, не относится ли то же самое и к воздуху? Дышит ли Хэнзард тем же воздухом, что и обычные люди, или ему необходим особый, “призрачный” воздух? Если верно последнее, то становится понятной странная тишина, царящая в призрачном мире. Хэнзард слышал только те звуки, которые производил он сам, а обитатели реального мира, в свою очередь, не слышали его. Значит, воздух, разносящий звуковые волны, производимые Хэнзардом, был средой, отличной от воздуха реального мира.

Эти догадки можно было легко подтвердить или опровергнуть. Передатчик, снабжавший марсианский лагерь воздухом и водой, был расположен под куполом совсем рядом с лагерем Джексон.

Имитация дневного света под куполом постепенно менялась от сумерек к ночной темноте. Хэнзард шагал по хрупкому насту тро­туара, возвращаясь к лагерю Джексон. Порой носки его ботинок проваливались сквозь непрочную пленку асфальта. От форменного кителя Хэнзард избавился, засунув его вместе с “дипломатом” в толщу мемориала Линкольна, где, как полагал Хэнзард, совершенно секретное послание могло храниться сколь угодно долго. Он ослабил узел галстука и расстегнул ворот рубашки, хотя ему было крайне неловко делать это. Зато теперь только офицерские лампасы на брюках отличали его от обычного штатского из реального мира. Во всяком случае, ему очень хотелось в это верить. Через час после того, как фальшивый день окончательно угас, Хэнзард достиг ограды “марсианской водокачки”. Вашингтонский купол состоял из двух оболочек. Внутри был защитный экран, вы­строенный в конце семидесятых. По замыслу создателей он должен был защищать город от нейтронных бомб. Если бы когда-нибудь, не дай Бог, дело дошло до практической проверки этого экрана, зло­счастные жители быстро убедились бы, что пользы от него ровно столько же, сколько и от защитной магической пентаграммы, на­черченной жиром висельника. Символ этот вызывает невольное почтение, но полностью лишен практического смысла. Однако, в отличие от пентаграммы, куполу все-таки нашлось применение. Оказалось, что он может поддерживать другой, внешний купол, нечто вроде пластиковой скорлупы, защищающей город от капризов погоды. Вскоре была разработана новая технология, купола стали нести на себе комплексы вентиляционной и осветительной систем, и города один за другим спрятались под крышу.

Марсианские насосы стояли за границей лагеря Джексон, но очень близко от нее, поскольку официально ими распоряжались люди из НАСА, а фактически — армия. Соответственно, ограждение вокруг насосной станции патрулировалось армейскими подразделениями. Казалось бы, Хэнзарду можно было не обращать внимания на охрану и идти прямиком. Но он был осторожен. Если его предположения верны, то существует реальная опасность натолкнуться на солдат из роты “А”. Ведь для них, как и для Хэнзарда, это единственный источник воды.

Склоны холма, на котором стояло бетонное здание насосной стан­ции, были украшены клумбами и газонами. Вся эта прелесть, види­мо, предназначалась для внутренней охраны, так как высокий забор не давал увидеть ее снаружи. Хэнзард погрузился в рыхлую землю и не спеша поплыл вверх по холму через лужайки и цветники. Достигнув насосной станции, Хэнзард вернулся в вертикальное по­ложение и прошел сквозь бетонную стену.

В следующую минуту он почувствовал, что тонет.

Весь объем станции был наполнен водой — настоящей жидкой водой — или точнее, призрачной водой, которую призрачный Хэн­зард мог пить. Кроме того, он мог в ней утонуть.

Вместо того, чтобы броситься назад сквозь стену, Хэнзард поплыл вверх. Вода поднималась до высоты в четырнадцать футов и лишь немного не достигала потолка помещения, так что при всплытии у Хэнзарда заложило уши. Плафоны на потолке ярко освещали по­верхность воды, и было видно, что в центре этого странного резер­вуара вода яростно бурлит.

Но как бы это не было занимательно, главной заботой Хэнзарда было утолить жажду и поскорей убраться вон. Сожалея, что не может захватить в город воды, кроме той, что хлюпала у него в ботинках, Хэнзард отправился в город. Весь путь он проделал на автобусе, доехав на этот раз без неприятностей. Вышел он у “Нью-Сент-Джор­джа” — отеля, который при нормальном положении вещей был ему явно не по карману. Возле конторки портье он выяснил свободный номер и поднялся в него по лестнице, ибо подозревал, что гостинич­ные лифты трогаются слишком быстро и он обязательно провалится сквозь пол.