В любой традиционной религии осуждение и даже наказание подобных людей является нормой для каждого верующего.
В древнем Израиле, например, благочестивые иудеи должны были до смерти забить камнями грешника, уличенного в супружеской измене. А в тех мусульманских странах, где в основой уголовного права является шариат, взятому с поличным грешнику и в наши дни грозит тяжкое физическое наказание, вплоть до смертной казни. С точки зрения обычной человеческой логики это вполне нормально: преступление требует наказания, а грех — возмездия.
Однако Евангельский принцип отношения к грешникам решительно противоречит подобному рассуждению. Своей земной жизнью Иисус Христос показал людям ту норму человечности, к которой все мы призваны, и поэтому любой поступок Христа, описанный в Евангелии, является эталоном поведения для каждого человека, искренне стремящегося исполнить волю Божию.
Что же говорит Евангелие об отношении Христа к грешникам? Только одно: Он их не осуждал, но относился к ним с любовью и жалостью. Христос не осудил женщину, взятую в прелюбодеянии (Ин 8:11); не осудил жителей Самарянского селения, отказавшихся дать Ему пищу и кров (Лк 9: 51–56); и даже Иуду, пришедшего предать Его на мучительную смерть, Господь не исключил из числа Своих друзей (Мф 26: 50). Более того: первым человеком, которого Христос ввел в Рай, был покаявшийся бандит и убийца, распятый за свои грехи (Лк 23: 32–43).
Евангелие упоминает лишь одну категорию людей, которая подверглась осуждению Христа. «Змиями» и «порождениями ехидниными» Господь назвал первосвященников, книжников и фарисеев. Это была религиозная элита иудейского народа, то есть, именно те люди, которые как раз и считали себя вправе осуждать грешников.
В чем же причина такого парадоксального отношения к грешникам в христианстве, и почему в Православии любая форма негативной оценки даже очевидно согрешившего человека считается тягчайшим грехом? Для того, чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сначала выяснить: а как вообще понимается грех в Православии?
Принцип бинокля
В греческом языке грех называется словом «амартиа», что в буквальном переводе на русский означает «мимо цели», «промах». До грехопадения любое действие человека имело своей целью исполнение благой воли Божией о нем самом и о мире вокруг него. Но когда человек отпал от своего Создателя, эту ясную и высокую цель от него заслонило множество других — мелких и противоречивых. Все его свойства и способности остались прежними, но вот употреблять их человек стал неподобающим образом. Так, стрелок с помутившимся зрением, по-прежнему способен натянуть тугую тетиву своего лука и пустить стрелу. Но куда она попадет — большой вопрос. Скорее всего, такой выстрел вслепую окажется «амартиа», то есть — мимо цели.
Вот как пишет об этом преподобный Симеон Новый Богослов: со времени преступления Адамова растлились все естественные силы человеческого естества, то есть ум, память, воображение, воля, чувство, которые все совмещаются в частях души…
Растлились, но не уничтожились.
Почему человек может умствовать, но не может умствовать правильно; может действовать, но действовать неразумно. По сей причине, все, что он думает и придумывает, что загадывает и предпринимает, к чему сочувствует и от чего отвращается, все это криво, косо, ошибочно.
Иначе говоря, грех в православии понимается как неправильно, не вовремя и невпопад реализованный импульс человеческой природы, который сам по себе вполне здоров, но будучи употребленным не по назначению, стал вредным и опасным для человека.
Грех осуждения не является исключением из этого правила. В его основе лежит все тот же, изумлявший Канта нравственный закон стремления человека к добру. Создав человека безгрешным, Бог вложил в его природу совесть, как способность отличать добро от зла, и ненависть к греху, как защитную реакцию на столкновение со злом. Поэтому, когда первые люди согласились в райском саду на уговоры сатаны и вкусили плодов с запретного древа, они не стали жертвами обмана или собственного неведения. Грехопадение было сознательным актом нарушения ими воли Божией и голоса собственной совести.
Отпав от Бога, человек потерял Рай, но эту естественную способность различать зло и ненавидеть грех, он сохраняет и по сей день.
Правда, с одной печальной оговоркой: после грехопадения человек отчетливо видит зло, но — только в других людях, а ненавидит он теперь — чужие грехи. Такое духовное устроение и порождает отношение к окружающим, которое принято назвать в православной традиции — грехом осуждения.
Неправильно употребленная способность, словно чудовищный бинокль неимоверно увеличивает перед нашим духовным взором все недостатки и злые дела окружающих.
Но когда мы через этот же бинокль пробуем взглянуть уже на самих себя, он начинает столь же неимоверно уменьшать все наши грехи, делая их в наших глазах мелкими и не заслуживающими внимания.
Как ни странно, такое стремление видеть себя только хорошим и добрым тоже имеет основание в чистой богоданной природе человека и является ни чем иным, как — искаженным чувством святости, которая была свойственна нашему естеству до грехопадения.
Что мы знаем друг о друге?
Парадокс греха осуждения заключается в том, что взявшись судить о недостатках и грехах другого человека мы на самом деле судим себя, хотя, как правило, даже не подозреваем об этом. Осуждая кого-либо, мы устанавливаем некий уровень нравственной оценки человеческого поведения, ниже которого и сами не имеем права опускаться. Скажем, осудив в душе грубияна-начальника орущего на подчиненных по поводу и без повода, мы тем самым, и для себя определяем категорическую недопустимость подобного поведения. Однако, вернувшись с работы домой, можем тут же сорвать накопившиеся за день раздражение и усталость на ни в чем не повинных родственниках. И поэтому осуждение, которое днем было адресовано нами несдержанному начальнику, теперь с полным правом должно быть употреблено по отношению к нам самим. Так проявляет себя удивительный закон духовной жизни, который преподобный Иоанн Лествичник формулировал следующим образом: Если в самом деле истинно, что …каким судом судите, таким будете судимы (Мф 7:2), то конечно, за какие грехи осудим ближнего, телесные или душевные, в те впадем сами; и иначе не бывает.
Причина такой жесткой зависимости проста: в другом человеке мы можем опознать и осудить лишь те греховные наклонности, которые уже есть в нас самих. Мы не видим души человека, не знаем его внутреннего мира, поэтому очень часто приписываем чужим поступкам то значение, которое нам подсказывает наш собственный греховный опыт. Так, например, увидев человека, входящего среди ночи в круглосуточный магазин, бандит может принять его за своего коллегу, который собрался ограбить эту лавочку. Пьяница, глядя на этого же позднего покупателя, решит, что тот прибежал за очередной порцией выпивки.
А любитель амурных приключений подумает, что этот человек собрался к любовнице и хочет купить по дороге торт и цветы. Каждый судит о нем в меру своих представлений, обусловленных их собственным навыком к тому или иному виду греха. А человек-то всего-навсего пришел купить молока для больной дочки…
Так чего же он стоит, такой наш суд? Ведь все, что мы можем знать друг о друге, по большому счету укладывается в эту печальную схему: мы видим лишь внешность чужих дел, но совершенно не представляем себе их смысла и внутренней мотивации. Наблюдая чужие поступки, мы наивно пытаемся по ним дать справедливую оценку человеку и его делам. Но не так судит Бог, который смотрит не на дела, а на сердце человека, знает все обстоятельства его жизни, движения его души, и совсем по-другому оценивает даже то, что, вне всякого сомнения, является грехом в наших глазах.
Очень хороший пример, поясняющий как это может быть, приводит в своих поучениях преподобный Авва Дорофей, христианский подвижник живший в седьмом веке. Он рассказывает, как на невольничьем торге были выставлены на продажу две совсем маленьких девочки, и одну из них купила благочестивая христианка, мечтающая воспитать ее в чистоте и благоухании святых заповедей Христовых.
Другую малышку купила развратная блудница, с тем, чтобы научить ее своему мерзкому ремеслу. И, конечно, же, первая девочка выросла чистой душой и телом, боголюбивой и исполненной всяческих добродетелей. А вторая… Вторую ее злая наставница сделала орудием дьявола, научив самым изысканным и грязным видам разврата.
И вот, Авва Дорофей восклицает: «Обе были малы, обе проданы, не зная сами, куда идут, и одна оказалась в руках Божиих, а другая впала в руки диавола. Можно ли сказать, что Бог равно взыщет как с одной, так и с другой? Как это возможно! Если обе впадут в блуд или в иной грех, можно ли сказать, что обе они подвергнутся одному суду, хотя и обе впали в одно и то же согрешение?
