У каждого времени — свои ритуалы и свои приметы. И неформальные названия — тоже свои, порой непонятные потомкам.
Лет сто тому назад предки нынешних таллинцев звали нынешнюю Морскую аллею парка Кадриорг аллеей Влюбленных: облик ее и впрямь располагал для прогулок счастливых парочек.
Этимологию неофициального таллинского топонима «улица Любви», или, на английский манер, Love street, отследить немудрено. Но почему он твердо закрепился за отрезком улочки Лаборатоориуми — окончательно неясно.
Еще более удивительна живучесть связанных с ним поверий: школьницы еще и в середине девяностых годов верили, что самый надежный метод «приворожить» симпатию — написать его имя на стене дома на «улице Любви».
Похоже, что «улица Любви» досталась подросткам последнего десятилетия XX века от их родителей и старших сестер-братьев: местных последователей движения хиппи, знакомых с одним из хитов группы «Doors» — песней «Love street». Англоязычное словосочетание — вкупе с изрядно полинявшим от времени знаком «пацифика» — красовалось на стене дома на углу улиц Лай и Лаборатоориуми вплоть до самой его реставрации, осуществленной на рубеже нынешнего тысячелетия.
Почему именно этот уголок Старого города таллинские последователи заморских «детей цветов» решили избрать в качестве культового места, не помнят даже те, кто активно «хипповал» в конце шестидесятых — начале семидесятых.
Один из патриархов местных хиппи вспоминает: в «довиртуальную» эпоху стены домов на окраинной улочке выполняли функцию интернет-чата — приезжающие в Таллин хиппи писали сообщения о месте возможной «вписки». Так это или не так — проверить невозможно. Но то, что «доска объявлений» адептов «свободной любви» со времен превратилась в объект паломничества для жаждущих любви верной, — примечательно.
И пусть современной таллинской молодежи топоним Love street не говорит практически ничего. Кто знает, каким смыслом наполнят улочку на окраине Старого города их дети?
За окном: эхо свадеб
Века полтора тому назад среднестатистического петербуржца манили в Ревель целебные свойства местной морской воды: понятия «эффект плацебо» еще не существовало, но действовал он безотказно.
Его современный наследник, если верить официальной статистике, чаще всего приезжает в Таллин ради погружения в атмосферу усредненно-европейской рождественско-новогодней сказки. От родителей он наверняка знает: в семидесятые — восьмидесятые годы у столицы тогдашней Эстонской ССР был несколько иной «туристический профиль» — сотни, если не тысячи ленинградцев ежегодно стремились провести медовый месяц именно здесь.
После того как злополучный «железный занавес» проржавел настолько, что рухнул, популярность Таллина в качестве основного направления «свадебного туризма» для жителей города на Неве упала практически до нулевого уровня.
Но это вовсе не означает, что отголоски свадебных празднеств былого Таллина стихли навсегда. Практически неразличимые в туристическом гуле Старого города, они эхом звучат на страницах архивных документов. И, само собой, — в городском фольклоре.
* * *
Средневековым человеком бракосочетание воспринималось как кульминационный момент земной биографии: в немецком языке свадьба и по сей день звучит как «Hochzeit»; в дословном переводе — «вершина времени», «расцвет», «разгар».
Именно в городах Германии на самом излете Средневековья возник такой феномен, как «Hochzeitshaus»: представительное здание, построенное либо напротив ратуши, либо в непосредственной близости от нее и предназначенное для проведения свадебных пиров.
До возведения его таллинского аналога дело не дошло, но по крайней мере одна сыгранная в городе свадьба оставила несомненный след в таллинской архитектуре. Он и по сей день хорошо различим на фасаде жилого дома по адресу Ратаскаеву, 16.
Точная дата проведения свадебного пира неизвестна, равно как и имя невесты. Зато жених может похвастаться воистину общемировой известностью: городской фольклор уверен, что свадьбу в былом Ревеле справлял не кто иной, как сам Нечистый.
Прибыв в город инкогнито, Черт поспешил к хозяину дома, стоящего аккурат напротив Колесного колодца. Себя он выдал за богатого иноземца, желающего сочетаться браком в Таллине и остро нуждающегося потому в помещении для проведения торжеств.
Домовладелец, молодой человек, промотавший на женщин, вино и карты родительское наследство, как раз подумывал уйти от кредиторов через веревочную петлю. Гость предложил помочь ему — оплатив за аренду зала на один вечер все скопившиеся долги.
Своего нового знакомого чужестранец попросил об одном одолжении: ни за что не пытаться увидать во время свадьбы невесту Парень пожал плечами и пообещал не подсматривать за избранницей своего благодетеля даже в замочную скважину.
Ровно в полночь площадь перед домом наполнилась цокотом копыт и щелчками кучерских кнутов; лестница заскрипела, привычно приглушенная шелестом пышных шелковых юбок; послышались голоса многочисленных гостей и бравурная музыка.
Все было бы ничего, но и улица, и жилище оставались при этом пустыми. Любопытство боролось в душе домовладельца с данной иноземцу клятвой — и он решил действовать хитростью: посмотреть на диковинную свадьбу, не нарушая заключенный договор.
Веревку, которую еще утром он планировал использовать совсем для других целей, молодой человек крепко обмотал вокруг пояса. Выбравшись через чердачный люк на крышу, он привязал другой ее конец к каминной трубе, по-кошачьи подполз к карнизу, свесился с него и, не нарушая своего обещания, заглянул в свадебную залу не сквозь замочную скважину, а с улицы, через окно: про окно-то ведь у них с женихом никакого уговора не было.
Разглядеть невесту он не успел — поди угляди ее в вихре сатанинского шабаша! Крик ужаса вырвался у юноши, веревка отозвалась предательским треском, и через миг рухнувшее тело разбилось о мостовую.
Нечисть сей же миг словно ветром сдуло. Разом погасли окна в праздничной зале. То, в которое успел заглянуть незадачливый домовладелец, навсегда задернулось черными каменными шторами…
* * *
Само предложение арендовать для свадебного пира жилое помещение горожанину средневекового Таллина показалось бы по меньшей мере странным. По своей натуре он — впрочем, как и бюргер любого западноевропейского города той поры — был экстравертом: праздник не мог для него считаться состоявшимся, если оставался событием сугубо личным, семейным.
