Гудзоново море, Мога-Вотер, Лорента и Онтара — я знал, что все они являются частями большого моря, делящего известный мир на острова. Я знал, что Гудзоново море во многих местах едва достигает мили в ширину, и его можно легко переплыть на лодке. Я знал также, что тридцатитонные корабли из Леваннона плавают через Мога-Вотер в море Онтара, а затем мимо Тюленьей Гавани в море Лорента, где добывают большую часть лампового масла. Тюленья Гавань — все еще земля Леваннона, самый дальний конец этой длинной, точно змея, страны и самый главный источник ее благосостояния, самая северная точка цивилизации, если, конечно, можно назвать такую дыру как Тюленья Гавань цивилизованной. (В пятнадцать лет я увидел ее, путешествуя с Бродягами Рамли. Головорезы Баклана Донована попытались схватить одну из наших девушек — нигде больше не посмели бы сделать такого с одним из Бродяг. Мы оставили троих из ребят Баклана мертвыми, а остальных — в сильном недоумении.) За Тюленьей Гаванью эти леваннонские корабли проходят по морю Лорента и дальше на юг, вдоль пустынных берегов, и торгуют с городами-государствами Мэна и знаменитыми портами Нуина — Ньюбери, Олд-Сити, Ханнисом, Концом Земли. Путешествие длинное и неприятное, как говаривали пилигримы в «Быке и Железе». Туман может скрыть оба берега этой страны черных волков и коричневых тигров, совершенно не подходящей для людей. И все равно этот маршрут считался более безопасным, чем по Гудзонову морю, вдоль побережья Коникута, и леваннонские корабли, груженные промышленными товарами из Нуина, обычно возвращались этим путем, сражаясь со встречным ветром и течениями, но предпочитая их встрече с пиратами с архипелага Код. Теперь мы истребили пиратов, но в то время военные байдары и узкие скиммеры с треугольными парусами вытворяли что хотели.
Нежась тем утром на своем уступе, я думал: если леваннонские тридцатитонники проходят северным маршрутом в торговых целях, почему они не могут из любопытства заплыть еще дальше? Разумеется, я был невежественным. Я ни разу не видел даже Гудзонова моря. Я не знал, что любопытство — вовсе не обычное, а плачевно редкое качество. И вообще, как я мог, не имея никакого опыта, представить одиночество открытого моря, когда земля стала лишь воспоминанием, и нет никакого знака, по которому можно держать курс, если только кто-то из пассажиров не владеет секретом ориентироваться по звездам?.. Поэтому я вопрошал утреннее небо: если никто не отваживается отплыть от островов подальше… и если Книга Авраама не говорит нам, на каком расстоянии находится край земли или что скрывается за ним, то как могут священники заявлять, что им все известно?
Почему по эту сторону от края земли не может быть других стран? Откуда они вообще знают, что есть край земли? Да, возможно, это объяснила Книга Авраама, если кому-то было дозволено прочесть ее, но как же тогда насчет другой стороны? Она ведь тоже должна существовать. Ведь что-то там есть… И если бы я поплыл к востоку…
«А как? — сказал я себе. — Как, дурья башка?!»
Но, предположим, я отправлюсь в Леваннон — ведь это не так далеко, — где молодой человек запросто может наняться на тридцатитонник?
И предположим, я на самом деле отправлюсь туда — если не этим утром, то следующим?..
3
Я мечтал об Эмии.
Однажды с улицы я увидел в окно, как она раздевалась перед тем, как лечь спать. Под ее окном росло старое толстое дерево, достававшее до второго этажа, где находилась комната Эмии. Сквозь густую листву я видел, как она распустила рыжевато-коричневые волосы, как они упали ей на плечи, как она расчесывала их, глядясь в зеркало, а потом некоторое время глядела в ночную тьму… Окно выходило на глухую стену соседнего дома, у которой я и стоял. Луны не было, иначе бы Эмия непременно заметила меня. Повинуясь какому-то импульсу, она приподняла рукой левую грудь, голубые глаза ее опустились, а я был совершенно зачарован, увидев широкий кружок около соска, крутые бедра и едва заметный треугольник внизу живота.
Обнаженные женщины не были для меня новостью, хотя вблизи я не видел ни одной. В Скоаре были кинетоскопы[3], которые назывались «кино», включая самые дешевые, которые я мог себе позволить[4], Однако это чудо в окне было Эмией. Ни картинка в кинетоскопе, ни кукла, ни потасканная актриса, в дурацких трусиках-стринг и с опухшим лицом, а Эмия, которую я видел каждый день; Эмия, выполняющая свою работу в трактире, в халате или свободных штанах, — штопающая, вытирающая пыль, присматривающая за рабами, зажигающая свечи, прислуживающая за столом, выходящая на мою территорию, чтобы собрать яйца у кур или помочь покормить животных и подоить коз. Эмия очень трепетно относилась к своей юбке — та Эмия, которую я знал. Однажды, старый раб Джадд, не подумав, спросил, не будет ли она так любезна забраться за чем-то на лестницу, чтобы поберечь его хромую ногу, и она пожаловалась матери, и Джадда выпороли за непристойное поведение… Такова была Эмия, и во мне, точно яростная музыка, пробудилось желание.
Или любовь?.. Да, я называл это так. Ведь я был мальчишкой. Эмия исчезла из виду, и ее свеча погасла. Я помню, что в ту ночь заснул в совершенном изнеможении — только после того, как воображаемая Эмия на моем тюфячке раздвинула ноги. Тюфячок превратился в кровать с балдахином: я унаследовал трактир и состояние Старины Джона после того, как спас Эмию от бешеной собаки или от понесшей лошади, или еще чего-то в этом роде. Предсмертная речь Джона, благословлявшая наш брак с Эмией, заставила бы последнего негодяя вернуться в лоно Святой Церкви…
Я больше не видел Эмию обнаженной, но эта картина — девушка, стоящая у окна, — не покидала мою душу (она до сих пор там). Она была со мной и на том горном уступе, когда время подбиралось к полудню.
Уши и нос предупредили меня. Моя рука метнулась к ножу, прежде чем я различил непрошеного гостя.
Он улыбался или по крайней мере старался изобразить улыбку.
У него был ужасно маленький рот на широком, плоском, совершенно безволосом лице. Грязный, омерзительно жирный, вонючий тип… Его длинные руки и короткие ноги сказали мне, что он очевидно, и был существом с того рисунка. Только у реального имелись колени — свисающие валики жира почти скрывали их. Волос не было не только на лице, но и на всем теле; а голени оказались почти такими же толстыми, как уродливые короткие ляжки. И наконец — гость был мужского пола, хотя доказательство этого, рядом с его пузом, выглядело не большим, чем принадлежности маленького мальчика. Несмотря на короткие ноги, стоя, он был одного роста со мной, приблизительно пять футов пять дюймов. Черты его лица: нос-пуговка, маленький рот, крошечные темные глазки, заплывшие жиром, — были очень уродливыми, но вполне человеческими.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
