— Это было бы величайшей глупостью, какую вы только могли бы сделать, — сердито крикнула старушка. — Если вам тяжело в Эберсгофене, почему не обратитесь к графу Равенсбергу? У него везде связи и знакомства, и стоит ему сказать только одно слово, чтобы вы получили хорошее место. Но вы об этом, конечно, и не подумаете.
— Нет, — коротко и твердо ответил Зигварт.
— Это только доказывает вашу глубокую благодарность человеку, который так долго покровительствовал вам. Что вы имеете против графа? Вы всем обязаны ему — воспитанием, образованием. После смерти лесничего он заботился о вас как отец.
— Я знаю, чем обязан графу, — перебил ее архитектор. — Именно поэтому я не хотел беспокоить его своей просьбой. Раз и навсегда прекратим этот разговор!
Непоколебимая твердость этих слов окончательно вывела из себя Герольд. Она сердито бросила вязанье на стол и воскликнула:
— Хватит! Теперь хоть весь мир перевернись вверх ногами, а уж вы настоите на своем. Посмотрим, как вы сами пробьетесь, больше я не скажу ни слова.
Она стремительно направилась в дом.
Зигварт остался один. Он заметно изменился за истекшие два года: на лбу появилась глубокая морщина, около рта залегла горькая складка, которой прежде не было, на его лице запечатлелись следы тяжелых испытаний, хотя ему не было еще и тридцати лет.
Почти целый год он пытался доказать, что проект принадлежит ему и все-таки был побежден — Гунтрам легко с ним справился. После бурной сцены замять это дело оказалось невозможным, оно стало достоянием окружающих и возбудило много толков. Тогда Гунтрам обвинил своего прежнего ученика в клевете. Ему, разумеется, поверили. Да и кто же мог бы заподозрить в обмане известного архитектора, почтенного человека с седыми волосами? А что представлял собой Герман Зигварт? Молодой, никому неизвестный человек, который, может быть, просто хотел выманить какую-то сумму своим дерзким, ничем недоказанным обвинением. Конечно, его осудили, даже не выслушав.
С тех пор Герман везде натыкался на запертые двери и оскорбительные отказы. Он боролся изо всех сил, ни за что не хотел уступать того, что принадлежало ему по праву, но нужда заставила его покориться.
Разумеется, он лишился своего места, и Гунтрам позаботился, чтобы он не нашел работы в Берлине. Наконец Зигварту удалось устроиться в Эберсгофене, и уже целый год он тянул здесь лямку, чтобы прокормиться.
В душе Зигварт все еще не мог смириться с причиненной ему несправедливостью. Кроме того, в Эберсгофене он был словно заживо погребен. Со времени своего студенчества он все время вел в Берлине активный образ жизни, теперь же засел в провинциальном захолустье со всем его мещанством, не интересовавшимся ничем, кроме сплетен и пересудов. Иногда ему казалось, что он должен стряхнуть с себя всех этих людишек и бежать далеко-далеко, пока сил хватит, но до сих пор еще выносил эту жизнь. Зигварт был не из тех, кто легко покоряется судьбе. Он готов был бороться с ней не на жизнь, а на смерть. Ему, как сильной натуре, это даже нравилось. Но сидеть и терпеливо ждать, пока — еще Бог весть когда — представится возможность вернуться к настоящей жизни, — вот что было для него пыткой.
Долго сидел он, погруженный в мрачные мысли, и поднял голову, только когда скрипнула калитка, выходящая в поле. У входа в сад появилась фигура, при виде которой архитектор был глубоко изумлен.
— Что это значит? — пробормотал он. — Самое высокопоставленное в Эберсгофене лицо собственной персоной! Придется вытерпеть этот визит.
Бургомистр Клаудиус был маленьким, довольно тучным господином, все существо которого говорило о довольстве и благоденствии, несмотря на все его старания придать себе глубокомысленный и значительный вид.
— Добрый вечер, господин архитектор, — заговорил он. — Я осматривал свои поля и завернул к вам. Как поживаете?
Зигварт не мог понять причины столь неожиданного визита, он и бургомистр не были в приятельских отношениях, так как строительство ратуши не раз давало повод к разного рода столкновениям. Но на этот раз Клаудиус казался настроенным очень мирно. Он уселся на предложенный ему стул и спросил:
— Вы сегодня рано ушли со стройки?
— Да, потому что сегодня суббота, а по субботам рабочий день на час короче.
— Очень жаль, вы кое-что пропустили, с экстренной почтой к нам приехал иностранец, мистер Вильям из Нью-Йорка.
— Как, вы уже знаете его имя? Уж не велели ли вы своей тайной полиции следить за этим янки с первого же его шага?
— Я беседовал с ним, он говорит по-немецки. Когда он подъехал, я пил свой послеобеденный кофе в «Солнце». Удивительный человек! Знаете ли, с чего он начал? Он прежде всего пошел к новой ратуше, осмотрел ее и покачал головой. Томас видел это.
— Чего только не видит и не слышит Томас! — с досадой проговорил архитектор. — Если на стройке кто-нибудь чихнет или обзовет другого дураком, он немедленно бежит и докладывает об этом. Великолепный образец полицейского!
— Томас только исполняет свои обязанности. Раз он служит в полиции, то обязан смотреть за порядком. Кроме того, я поручил ему внимательно наблюдать за приезжим. Как вы думаете, что понадобилось этому господину в Эберсгофене?
— Об этом вам следует спросить у него.
— Ну, я поостерегусь сделать это. У него такой солидный, даже надменный вид. Впрочем, все американцы таковы. Может быть, вы знаете его?
— Я? Как я могу знать этого иностранца, свалившегося в Эберсгофен Бог весть откуда, как снег на голову.
— Да, удивительно! А знаете, ведь он спрашивал, где вы живете.
Теперь архитектор понял причину неожиданного визита бургомистра, отличавшегося необычайным любопытством. Известие, что приезжий американец интересовался архитектором Зигвартом, поразило почтенных чиновников, и представитель городской власти решил лично расследовать это дело.
— В Берлине мне приходилось встречаться с американцами, — сказал Зигварт, — но этого имени я что-то не помню. Может быть, он только сошел на станции, а приехал в Равенсберг. Ведь графиня — американка из Нью-Йорка.
— Вероятно, так оно и есть! — воскликнул Клаудиус, которому эта мысль до сих пор не приходила в голову. — Равенсберги действительно вернулись в имение. Там теперь и старый граф, и молодой граф с женой, и целым придворным штатом. Хотя замок и большой, но в нем едва все разместились. Да, такие господа умеют жить! А ведь всем известно, каковы были их дела два года тому назад. Не женись тогда молодой граф на миллионерше, не избежать Равенсбергу участи Графенау. Красива, должно быть, молодая графиня, но зато горда и надменна. Впрочем, все Равенсберги кичились своим происхождением. У кого не было шестнадцати предков, тот для них не существовал. А теперь последний представитель старинного рода женился на мисс Морленд.
