– Трагическая любовная история, – насмешливо заметил Руперт.
Перегрин скорчил физиономию.
– Ты можешь пойти в бильярдную, – пришел на помощь Бенедикт.
Мальчика как ветром сдуло. Руперт прекрасно знал, что, по мнению Перегрина, не может быть ничего отвратительнее любовной истории, а уж тем более трагической.
Едва племянник закрыл за собой дверь, Руперт подробно рассказал жене, как прекрасная Батшеба Делюси околдовала второго, самого любимого сына графа Фосбери и сломала ему жизнь. Бенедикт же выслушал жалостливую историю по меньшей мере в десятый раз за вечер.
Все пришли к общему мнению, что Джек Уингейт сошел от любви с ума. Полностью поддался колдовским чарам Батшебы Делюси. И любовь убила его. Лишила семьи, положения – всего на свете.
– Так что видишь, она как раз и оказалась той самой сиреной, которая заманила беднягу Уингейта на роковые скалы, – заключил Руперт. – Совсем как в древнегреческом мифе.
– Все это и так очень похоже на миф, – презрительно возразила Дафна. – Не забывай, что общество считает чудовищами даже ученых женщин. Взгляды света порой преступно ограниченны.
Дафна говорила со знанием дела. Хотя она и вошла в одну из самых влиятельных семей Англии, большинство ученых-мужчин упорно отказывались воспринимать всерьез ее попытки расшифровать египетские иероглифы.
– Но только не в этом случае, – возразил лорд Харгейт. – Помнится, все началось еще во времена моего деда. В начале прошлого века. Каждое поколение рода Делюси дарило Англии талантливого мореплавателя, героя. Эдмунд Делюси, второй из сыновей и успешный морской офицер, подавал огромные надежды. Но однажды умудрился провиниться настолько, что его уволили со службы. Он оставил девушку, с которой был обручен, и подался в пираты.
– Должно быть, шутите, отец? – не поверил Бенедикт. Он уже до тошноты наслушался рассказов о трагической любви Джека Уингейта, но историю семьи Делюси слышал впервые.
Однако, как оказалось, граф говорил вполне серьезно, а подробности драмы звучали поистине ужасно.
По словам лорда Харгейта, в отличие от большинства пиратов Эдмунду удалось дожить до весьма почтенного возраста. На каком-то отрезке своей биографии он даже женился и родил нескольких детей. Все до одного унаследовали характер отца и передали его дальше, своим детям. Отличительной чертой представителей этой ветви старинного рода оказалась способность находить себе спутника или спутницу жизни из почтенного семейства, но с весьма вольными взглядами на мораль.
– Эти Делюси порождают лишь мошенников, шулеров и жуликов, – сделал суровый вывод граф. – Они абсолютно не достойны доверия и прославились бесконечными скандалами. Причем из поколения в поколение история повторяется. Двоеженство, разводы – все это для них вполне обычное дело. Сейчас живут преимущественно за границей, чтобы скрыться от кредиторов и при случае обчистить всякого, кто попадется в сети. Позорная семья.
Вот, оказывается, как обстояло дело. А Бенедикт едва не пошел следом за одной из них.
Но, даже взяв себя в руки и обуздав порыв, он не смог избавиться от наваждения: весь день все вокруг разговаривали о ней и только о ней.
Она казалась настоящей сиреной, роковой женщиной. Но она прогнала его. Впрочем, прогнала ли?
«Дерзость здесь абсолютно ни при чем. Все дело в инстинкте самосохранения».
Что скрыто в этих словах – требование оставить в покое или призыв?
Не то чтобы ответ на вопрос имел огромное значение. Да Бенедикт никогда и не узнает ответ, потому что и не подумает выяснять.
Даже до свадьбы все романы Бенедикта Карсингтона были очень спокойны. В браке же он отличался безукоризненной верностью. После смерти Ады выждал положенное время и лишь после этого завел любовницу, да и то связь хранилась в строжайшей тайне.
А Батшеба Уингейт представляла собой ходячую легенду. Голос отца вывел Бенедикта из глубокой задумчивости.
– Ну, Бенедикт, что же ты собираешься делать с Лайлом?
Виконт попытался определить, какую часть разговора пропустил, задумавшись. Понял, что не может восстановить логическую цепочку, а потому ответил как можно более обтекаемо:
– Будущее мальчика не в моих руках.
С этими словами он встал и положил журнал на место.
– Не говори ерунды, – категорично заявил граф. – Кто-то же должен взять на себя ответственность.
«Да, конечно, должен. И разумеется, как обычно, это обязан сделать именно я», – подумал Бенедикт.
– Ты же знаешь, что Атертон не в состоянии заниматься делами, – вступила в разговор мать. – Перегрин не только уважает тебя, но и искренне любит. Так что тебе и предстоит исполнить родственный долг. Если не вмешаешься, ребенок совсем отобьется от рук.
Бенедикт с грустью подумал, что вся жизнь представляет собой бесконечную цепь обязательств, и тут же упрекнул себя за крамольную мысль. Он любил Перегрина и лучше всех остальных знал, какой вред наносят мальчику Атертон и его жена – отец и мать.
Больше того, Бенедикт знал, что Перегрину необходимо для нормальной жизни, и вполне мог удовлетворить потребность в логике, спокойствии, понятных и простых жизненных правилах.
Бенедикт и сам верил в эти ценности, особенно в правила.
Без правил жизнь становилась непостижимой и необъяснимой. Без правил верх одерживали страсти, прихоти, причуды и капризы, а само существование выходило из-под контроля.
Он пообещал вмешаться и найти учителя рисования, а впоследствии, возможно, и настоящего мастера-наставника.
Когда вопрос наконец сочли решенным, Перегрину разрешили присоединиться к взрослым.
Остаток вечера прошел вполне спокойно. Угроза миру возникла один-единственный раз – в тот момент, когда Дафна осмелилась поспорить со свекром по поводу скандального обращения Британского музея с синьором Бельцони. Никто не захотел вмешаться, хотя разногласия достигли критического накала. Леди Харгейт с интересом наблюдала за поединком, а Руперт с гордостью взирал на отважную супругу. Даже Перегрин молчал и внимательно слушал. Египет был чрезвычайно дорог его сердцу.
По дороге домой, в экипаже, Бенедикт спросил племянника, почему тот ни разу не поинтересовался его мнением относительно злосчастных рисунков.
– Боялся, что проявите тактичность. А лорд Харгейт сказал чистую правду: мне срочно нужен учитель рисования.
– Обязательно найду, – пообещал виконт.
– Мама рыженькой девочки – учительница рисования, – подсказал Перегрин.
– Неужели?
Перед Бенедиктом во весь рост предстало искушение. Оно одарило улыбкой сирены и поманило пальчиком.
Уже тысячу раз он поворачивался к искушению спиной. Значит, сможет выдержать и это испытание.
