Гонзаго был очевидно слабее своего противника, но он так искусно действовал кинжалом, так ловко отражал удары, которые могли быть для него гибельными, что никто не мог предвидеть исхода борьбы.
Вдруг кинжал Кричтона переломился пополам о стальной нагрудник Гонзаго, и это, казалось, должно было отдать его полностью во власть противника.
Руджиери с радостным восклицанием поднял руки к небу.
– Слава Богу! Правда восторжествует! – вскричала Екатерина Медичи.
– Но он еще не побежден! – поспешно возразила Эклермонда.
В ту минуту, когда она произносила эти слова, принц направил острие кинжала в грудь Кричтона и потребовал, чтобы тот сдался.
– Сдаться? – вскричал гордо Кричтон. – Я не знаю этого слова. Пусть это решит борьба.
С этими словами он ударил по каске принца обломком своего кинжала с такой силой, что казалось, будто голова и каска разбились под ударом. Гонзаго упал без чувств на землю, и кровь хлынула через забрало его шлема.
– Сдавайтесь, принц! – крикнул, наклоняясь над ним, Кричтон. – Или, клянусь Святым Андреем, наступил ваш последний час.
Но Гонзаго не ответил ни слова. В эту минуту герцог Неверский и Жуаез бросились на арену в сопровождении Монжуа и маршалов турнира.
– Победа за вами, шевалье Кричтон, не убивайте его! – вскричал герцог Неверский, соскакивая с лошади. – Ах! – продолжал он, взглянув на неподвижное тело принца. – Вы разрушили надежды моего брата, герцога Мантуйского. Клянусь Святым Франциском, вы ответите за это.
– Если принц мертв, он погиб в поединке, которого сам добивался, – гордо возразил Кричтон. – Я сумею ответить за мои поступки и вам и кому бы то ни было из вашего дома.
– Ваш племянник был побежден в честном бою, герцог, – сказал Жуаез, – и единственный незаконный удар, нанесенный в этой борьбе, был тот, который ранил эту лошадь.
– Этот удар был случайным, – сказал Кричтон. В это время маршалы турнира сняли у принца каску, и оказалось, что он только был оглушен ударом, но его жизнь не подверглась опасности. Убедившись в этом, герцог поспешил извиниться перед шотландцем за свои слова. Его извинения были любезно приняты, и он поспешил распорядиться, чтобы принц, все еще не приходивший в себя, был вынесен с арены.
В то же время под рукоплескания зрителей и звуки труб Кричтон приблизился к павильону короля и опустился на колени перед Генрихом. Тот встретил его с улыбкой и, велев подняться, сказал несколько комплиментов его храбрости.
– Вы доказали, что вы храбрый и честный дворянин, – сказал он, – и подтвердили справедливость вашего обвинения против изменника Руджиери. Сегодня же вечером костер будет зажжен на Гревской площади. Пусть его отведут в Шатлэ и узнают, не вырвет ли у него признания пытка.
– Ваше величество, – сказал Кричтон, – я прошу вас об одной милости.
– Говорите, – отвечал король, – и, если ваша просьба не касается одной личности, которую я не хочу называть по имени, вы можете считать ее уже исполненной.
– Замените наказание, назначенное вами изменнику Руджиери, вечным изгнанием.
– Хорошо ли я расслышал? – спросил с изумлением король.
– Подарите мне его жизнь, государь, на условиях, которые я ему предложу, – продолжал Кричтон.
– Он в ваших руках. Поступайте с ним, как вам будет угодно, – отвечал Генрих. – Приведите сюда изменника, – прибавил он, обращаясь к страже, окружавшей Руджиери.
Полумертвый от ужаса, осыпаемый проклятиями зрителей, астролог был тотчас же приведен к королю.
– Козьма Руджиери, твоя виновность доказана, – сказал ему сурово Генрих. – Твоя участь – смерть или изгнание – зависит от шевалье Кричтона. Пусть он решит твою судьбу. На колени, презренный, и проси его о милости. Меня ты напрасно стал бы умолять.
Кричтон приблизился к астрологу, который униженно бросился к его ногам, обнимая его колени и стараясь пробудить в нем сострадание потоками слез.
– Пощадите! Пощадите! – кричал он жалобным голосом.
– Никакой пощады не будет, если ты не будешь мне повиноваться, – отвечал Кричтон. – Встань и слушай меня.
Несчастный поднялся, и Кричтон прошептал ему на ухо, на каких условиях может он рассчитывать на снисхождение. Астролог вздрогнул.
– Я не смею, – сказал он после короткого молчания, бросив украдкой взгляд на галерею, где сидела Екатерина Медичи.
– Тогда ведите его на пытку, – сказал Кричтон, обращаясь к страже.
Стражники бросились на астролога, как вороны на труп.
– Стойте! Стойте! – вскричал в ужасе Руджиери. – Я не хочу пытки. Я сделаю все, что вы от меня требуете.
– Уведите его отсюда, – приказал Кричтон, – пусть он остается под охраной в моем павильоне до конца турнира.
– Вы отвечаете за него головой, – прибавил Генрих. – А теперь, мой дорогой Кричтон, – продолжал он, – если вы хотите освободить пленную принцессу из заколдованного замка, спешите взять новое оружие. Жуаез найдет вам другую лошадь вместо раненной вероломным ударом вашего противника. Теперь, господа, в замок. Жуаез! Гей! Де Гальд! Мою лошадь!
Кричтон отправился приготовиться к новой борьбе, в то время как король, верхом на своей белой арабской лошади, принялся наблюдать за приготовлениями к большому турниру. В ту минуту, когда он пересекал арену, к нему подошел паж в ливрее королевы-матери и подал записку. Пробежав ее глазами, Генрих нахмурил брови.
– Черт возьми! – пробормотал он. – Неужели я вечно буду марионеткой в руках моей матери? Клянусь Святым Людовиком, этому не бывать! Но, однако, обдумав хорошенько, я думаю, что лучше будет уступить ей эту безделицу. Де Гальд, – шепнул он своему любимому слуге, подозвав его знаком, – ступай в павильон Кричтона и каким-нибудь образом дай Руджиери возможность убежать. Мы не хотим быть замешаны в этом деле. Ты понимаешь? Ступай же скорей!
Де Гальд отправился выполнять приказ своего господина, а Генрих, обратившись к свите, сказал с улыбкой, плохо скрывавшей его неудовольствие:
– Наша мать желает, чтобы общая схватка была отложена до вечера. Поэтому защита замка будет происходить, как это и было сначала задумано, при свете факелов. Жуаез, распорядись об этом. Ее величество желает также немедленно переговорить с нами, вероятно о государственных делах, – прибавил он саркастическим тоном. – После совещания, которое мы, конечно, не затянем надолго, мы хотим сразиться с этим храбрым шотландцем в честь нашей прекрасной царицы турнира.
С этими словами Генрих направился к королевской галерее.
ПАВИЛЬОН
Кричтон, надев великолепную кольчугу, присланную ему виконтом Жуаезом, собирался уже вернуться на арену, как вдруг у входа в павильон показался паж в королевской ливрее и доложил о прибытии королевы-матери.
