Грамоте, отправленной 20 июня 1612 года с «немецким переводчиком» Еремеем Еремеевым, особый интерес придает то, что она была запечатана гербовой печатью «стольника и воеводы князь Дмитрея Михайловича Пожарсково Стародубсково». Тем самым подчеркивались высокий статус главного воеводы ярославского ополчения и его происхождение от удельных князей. Позднее Пожарского обвиняли в том, что он договаривался о призвании на русский престол еще одного иноземного принца — «цесарева брата Максимилиана». Но если вопрос о кандидатуре австрийского принца и обсуждался в Ярославле, то в грамоте он не нашел никакого отражения. Лишь отвечая на прямой вопрос посла Юсуфа, «похотят» ли выбрать Максимилиана на Московское государство, князь Дмитрий Пожарский неосторожно обнадежил посла, что «принца примут с великою радостию».
Напомню, что послы приехали в тот момент, когда уже было известно о прибытии в Ярославль новгородского посольства. (Не с этим ли желанием развести два посольства, чтобы они не встретились друг с другом, и связано впечатление главы новгородского посольства князя Федора Черново-Оболенского, что, «не доезжая Ярославля», их начали «ставить»?) Зная честный и открытый характер князя Дмитрия Пожарского, нет оснований считать, что он одновременно договаривался о призвании двух иноземных принцев на царство. Впоследствии, в начале царствования Михаила Федоровича, дипломаты Посольского приказа резко отказались от слов князя Пожарского, обвинив его в выманивании подарков. Посольские дьяки предположили, что князь Дмитрий Пожарский мог что-то передать на словах «без совету всей земли Московского государства», думая о получении цесарского «жалованья»; впрочем, не исключалась и вина переводчика, который тоже мог «сам собою затеять» в ожидании награды[484].
Грамота, отправленная от властей земского ополчения в Империю, является выдающимся памятником политического осмысления событий разворачивавшейся Смуты. Учитывая, что ее текст был запечатан личной печатью князя Дмитрия Пожарского, можно предположить, что он участвовал в ее составлении и разделял представленный в ней взгляд на события последних десятилетий в Московском государстве.
В грамоте немало говорилось о корнях союза между Московским государством и Империей, уходящих еще ко временам царствования Федора Ивановича. Составители грамоты вспоминали о выборах на царство Бориса Годунова «по избранью Московского государства всяких чинов людей», подробно рассказывали о появлении первого самозванца, Гришки Отрепьева, назвавшегося «царевичем Дмитрием Углетцким», противостоянии царя Василия Шуйского и Тушинского вора. Наш особый интерес вызывает, конечно, характеристика «междуцарствия» и взаимоотношений двух ополчений. В грамоте подтверждалось, что земское движение возникло под влиянием призывов патриарха Гермогена. Но приводился и новый мотив выступления земских сил в начале 1611 года: месть за «позор» царя Василия Ивановича. При описании действий подмосковного ополчения везде использовалось местоимение «мы»: «…мы… меж собою сослався, совет учинили… и пришедчи под Москву новой город каменной взяли…»; «…мы, всяких чинов люди Московского государства… стоим под Москвою другой год за правду и за свою землю». Н.П. Долинин, обративший внимание на эту фразу, истолковал ее как «признание участия казаков в общей борьбе за освобождение страны от польских захватчиков»[485]. Однако речь, по всей видимости, шла не о похвале казакам, а об осознании ополчением в Ярославле своей преемственности с делом предшествующего земского движения.
Вместо похода на Москву князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому пришлось открывать целый «фронт» в войне против запорожских и «вольных» казаков. Впрочем, тогда трудно было определить, где сторонники Сигизмунда III, а где казачьи отряды, ушедшие из-под Москвы. Как свидетельствует июньская грамота 1612 года от «Совета всея земли» из Ярославля в Путивль, Пожарский посылал своих воевод «с ратными людьми» по соседним городам: «в Володимер, в Суждаль, в Переславль, в Ростов, на Устюжну Железнопольскую, в Кашин, на Углич, во Тферь, ко Троице в Сергиев монастырь, в Касимов и в иные городы». Было организовано целое вспомогательное войско воеводы князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского («Новый летописец» добавляет еще имя князя Ивана Федоровича Троекурова); в его состав вошли также полки «сходных воевод» стольника князя Семена Васильевича Прозоровского и князя Дмитрия Петровича Лопаты Пожарского. Рать князя Черкасского воевала с гетманом Карлом Ходкевичем, «польскими и литовскими людьми» и «черкасами». В грамоте из ополчения в начале июня 1612 года говорили об успехах этого земского воеводы и о походе против тех черкас, «которые стоят за Торжком».
«Новый летописец» тоже упоминал посылку ярославской рати «на черкасы и на казаков». Казаки «сташа в Онтонове монастыре» (по вполне вероятному предположению П. Г. Любомирова, в Краснохолмском Николаевском Антониеве монастыре) и в Угличе. Воеводам удалось отогнать черкас от Антониева монастыря. Земские силы встали в Кашине с целью утвердить за собою еще одну дорогу на Великий Новгород. Казаков выбили и из Углича, причем на сторону ярославского ополчения перешли четыре казачьих атамана. Упоминалось об угличском походе и в «Повести о победах Московского государства». Автор «Повести…», смоленский дворянин, возможно, даже входил в тот отряд, который воевал под Угличем. Он хорошо запомнил, как разворачивались события: «Приспе же тогда весть в Ярославль, яко множество собрався казаков, разоряют руские городы и стоят на Углече. Князь же Димитрей Михайлович, посоветовав с Козмою Мининым, и смольяны, и со всеми ратными людми, и посла к ним многие сотни на Углеч, велел им говорити, чтоб они православных не разоряли и пришли бы в полк ко князю Димитрею Михайловичу, в Ярославль»[486]. Таким образом, полки земского ополчения силой утверждали новую власть в Тверской и Ярославской землях. Действия князя Черкасского с товарищами были признаны успешными: по словам летописи, ему «от началников и ото всее земли бысть честь велия»[487].
В Ярославле была продолжена раздача денег служилым людям, начатая в Нижнем Новгороде. Кузьма Минин собирал привычными ему способами казну, а князь Дмитрий Пожарский распоряжался ею в интересах «всей земли». Пришедшие в Ярославль дворяне и дети боярские, другие ратные люди нуждались прежде всего в жалованье и кормах. По всем «верховым» и «поморским» городам, которые первыми примкнули к нижегородскому движению, были разосланы новые грамоты с призывом присылать денежную казну. Производилось также верстание новиков князем Дмитрием Пожарским, сохранились сведения о ярославских «верстальных списках». Обычно назначение поместных и денежных окладов производилось по царскому указу и затрагивало детей боярских всех служилых «городов». Воеводское верстание в Ярославле было вызвано чрезвычайными обстоятельствами, но позднее оно было признано вполне законным[488].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
