Сочтя дистанцию безопасной, король спрыгнул. Вода доходила ему до бедер. Сделав своим рыцарям безмолвный комплимент — ни разу не обернувшись, следуют ли те за ним, — государь зашагал к берегу, держа в одной руке арбалет, а в другой — обнаженный меч. Едва он вышел из воды, на него бросился человек, кричащий что-то на неизвестном языке — Ричард решил, что это был курдский. Король не имел полного доспеха — не было времени натягивать кольчужные штаны, — поэтому ноги его были уязвимы. Львиное Сердце развил в себе навык следить за взглядом противника, и как только приблизившийся на расстояние удара сарацин опустил его вниз, приготовился. Неприятель сделал выпад, король увернулся, после чего рубанул по вытянутой руке. Раздался вопль, кровь забрызгала обоих. Ричард обратился к следующему врагу, но никого не обнаружил. Сарацины стояли, словно приросшие к месту, и смотрели на него, но напасть никто не решался.
В первый с начала атаки раз Ричард оглянулся — рыцари и арбалетчики выбирались на берег. Пьер де Пре находился всего в нескольких шагах. Он запыхался так, что не мог говорить, и просто указал в нужную сторону мечом. Король развернулся и увидел летящего на него всадника. Во время схватки с курдом Ричард бросил арбалет, и теперь стремительно подобрал его. Он был уже заряжен, оставалось только прицелиться и спустить тетиву. Болт угодил противнику в шею и тот скатился с седла. Король ухватил поводья, но нога сарацина застряла в стремени. Тело попало коню под ноги, животное перепугалось и понесло.
Ричард выругался, потому как лошадей при войске не было. К нему уже подоспели несколько рыцарей. Они превозносили меткий выстрел и рассмеялись, когда король признался, что целил в грудь. Все были слегка ошарашены — большая часть не ожидала, что удастся достичь берега, полагая, что высаживающихся перебьют еще в воде. Некоторые сарацины начали пускать стрелы, но те отскакивали от доспехов, не причиняя крестоносцам ощутимого вреда. Арбалетчики, работая попарно — один стреляет, другой заряжает, создали завесу из болтов, заставившую вскоре врага податься назад. Ричарда по-прежнему удивляло вялое сопротивление, но он поспешил воспользоваться им. Теперь, завладев куском пляжа, необходимо было закрепиться там. Король отдал приказ собирать плавник, бочки и полупогребенные в песке обломки разбившихся галер — все, что годилось для строительства баррикады.
Оставив арбалетчиков и пехотинцев сооружать временное укрепление, Ричард повел рыцарей к северо-восточной стене, сказав, что знает путь в город. Никто не осмелился задавать вопросы — до сих пор крестоносцам отчаянно везло, и они поверили бы своему вождю, скажи даже он, что научит их как перелететь через стену. Но у него на уме было нечто более прозаическое: прорубленная в скалах лестница, ведущая к крепостной калитке. Ступеньки были такими узкими, что карабкаться по ним мог только один человек. Путь был такой опасный, что сарацины даже мысли не допускали, что кто-то им воспользуется. Не опасаясь обстрела со стены, Ричард и его люди стремительно добрались до калитки. Несколько ударов секирой расщепили доски, и воины ворвались в дом, пристроенный к стене с внутренней стороны. Он принадлежал тамплиерам, сообщил Ричард. Это заявление вскоре подтвердила находка распростертого на кровати трупа, все еще сжимающего меч. Коричневая накидка с красным крестом свидетельствовала о принадлежности убитого к братьям, а не к рыцарям. Нога в лубках объясняла, почему человек умер в постели, а о ярости его сопротивления говорили пятна крови на одеяле и на полу, которые, очевидно, не все принадлежали ему. Воины остановились, почтив героя мигом молчания, затем последовали за Ричардом в выходившую на улицу дверь.
Что их сразу поразило, так это запах смерти. К этому аромату они привыкли, но в удушающей летней жаре он ощущался особенно остро. Уходящая вперед улица была устлана трупами людей и животных. У дверей домика тамплиера лежала собака, растянув в оскале окоченевшая пасть. В конской поилке плавал человек, другой свернулся клубком у перевернутой тележки, его выпотрошенные внутренности валялись в луже засохшей черной крови. В воздухе стоял торжествующий гул насекомых, а в небе парили два стервятника, поджидая возможности возобновить прерванную трапезу. И повсюду гниющие туши свиней. Но не наблюдалось ни одного сарацина, что сразу зародило в мозгу Ричарда подозрение о засаде.
Крестоносцы осторожно двинулись вперед. Все вокруг говорило о серьезной осаде. У многих домов были разрушены крыши, кое-где на улицах остались воронки от камней из требюше. Двери разбиты любителями поживиться, на земле стрелы. Встречались и неуместные находки: забытая на лавочке корзинка с яйцами; красная лента для волос, застрявшая в сломанном колесе; дорогой плащ, перепачканный в крови; втоптанная в грязь детская игрушка. Где-то голосил домашний попугай, брошенный в развалинах жилища. Свидетельства хрупкости жизни, неудач, людских страданий, предначертанных в Библии: «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями».
Оглядевшись, Ричард подозвал Анри ле Туа, своего знаменосца и приказал развернуть штандарт там, где он будет виден из замка. Анри вскарабкался на стену, скинул вниз султанского орла и заменил его на золотого льва короля английского. Один из рыцарей поспешил подхватить орла, решив, что из него получится отличный сувенир. Тут из ближайшей лавчонки вынырнул парень, тяжело нагруженный дорогими шелковыми и льняными тканями. Трудно было сказать, кто удивился сильнее, крестоносцы или мародер. Секунду они глазели друг на друга, потом турок благоразумно бросил добычу и кинулся наутек.
— Господи Иисусе, — промолвил Ричард, внезапно догадавшись.
Полководец с таким опытом, как у Саладина, никогда не допустит, чтобы его солдаты занимались грабежом захваченного города в разгар высадки вражеского десанта. Это мародерство могло означать лишь одно: султан утратил контроль над своими людьми.
— Сомкнуть ряды! — велел король.
Крестоносцы двинулись дальше. Свернув на главную улицу Яффы, они застыли при виде текущей красным сточной канавы. Послышались стоны — многие знали историю про взятие Иерусалима в лето Господне 1099-го: христианская армия вырезала большую часть мусульманского и еврейского населения Священного города, убивали мужчин, женщин, детей без разбора, воины хвастались, что ходили по колено в крови. Но присмотревшись получше, Ричард приободрил своих.
— Это не кровь, а вино, — сказал он, указывая на пирамиду разбитых бочонков.
Послышались возгласы облегчения, а один из пуатуских рыцарей Ричарда, Рауль де Молеон, вызвал общий смех, заявив громогласно:
— Я многое готов простить, только не пустую растрату такого количества доброго вина!
Смех прекратился, когда они увидели то, что ожидает их впереди. Их встречал отряд сарацин с клинками наголо и наложенными на тетивы стрелами.
Люди Ричарда мечи давно держали наготове. Обведя своих быстрым взглядом, король дал приказ и крестоносцы устремились в атаку. Большинство шло под девизом «Гроб Господень, помоги нам!», но некоторые предпочитали «Святой Георг!» или «Дезе!» английского королевского дома. Но боевой клич Андре заставил Ричарда обернуться, потому как де Шовиньи во всю силу легких вопил: «Малик-Рик!»
— Я полагаю, будет честно уведомить сарацин, что они имеют дело с Львиным Сердцем, — пояснил рыцарь, и король ощутил прилив привязанности к человеку, сражавшемуся рядом с ним столько лет и способному шутить за секунду до схватки с врагом.
Слова «Малик-Рик» эхом прокатились по рядам турок, но те не дрогнули, и началась яростная свалка, улицу заполнили мелькающие тела и сполохи стали. И тогда случилось то, на что рассчитывал Ричард — ворота замка распахнулись, и из них высыпали воины, ударив неприятелю в тыл. Зажатые между гарнизоном и королевской ратью, сарацины побежали, а те, кто не сумел, были перебиты или взяты в плен. Вскоре все закончилось.
Осознав, что город отбит, рыцари разразились радостными воплями, а Ричарда обступил благодарный гарнизон. Воины были на седьмом небе и пили благословенный нектар спасения, поскольку уже ждали смерти на стенах замка или от голода. Король разделял их восторг, но не мог дозволить себе роскоши наслаждаться победой. Едва ликование пошло на спад, он подозвал к себе Андре и графа Лестерского.
