Нюре и в голову не могло прийти, что с ней могут говорить таким образом. Ошибка, халатность, все, что угодно, но при чем здесь цель? Странные подозрения! Она не находила слов для ответа, и этим умело воспользовалась Римма.
— Шутник вы, товарищ начальник, — лениво потянувшись, сказала она. — Дуже потребны Анне Васильевне ваши банки. Все смугастенькие, все одинаковые. Перепутать ничего не стоит.
Это выглядело как заступничество, и Римма, боясь, чтобы Нюра не выдала ее, пустилась в дипломатию. В конце концов, она за двоих старается. Анна Васильевна тоже виновата.
Кто должен отвечать за халатность ученицы? Конечно, Анна Васильевна!
Но до чего же Борис смешной! До седых волос дожил, а сам вроде того хлопчика. Прибежал из лаборатории, обнял Анну Васильевну, радуется, говорит, что он всегда верил в ярцевские аккумуляторы, и какое это счастье, что произошла ошибка и отказали уже отработанные банки, а не новые. Поздравляет, руку ей целует.
Ясное дело, что Толь Толич должен был вмешаться.
— Позвольте, — говорит он Борису. — Мне непонятны ваши восторги. Ведь это полное притупление бдительности. Я должен передать дело Мингалевой в судебные органы, а вы ее поздравляете. Не понимаю.
Старик почему-то отмахнулся:
— И ничего не поймете, любезнейший Анатолий Анатольевич. Никогда.
Что он хотел этим сказать? Неизвестно.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Здесь много вопросов. Как сделать всех хороших людей счастливыми? Всегда ли дружба переходит в любовь? И можно ли верить самым чистым, открытым глазам? Все это волнует Димку Багрецова, и автор волнуется за него.
Никогда еще не приходилось работать Багрецову в такой изумительной лаборатории. В метеоинституте и оборудование не то, да и задачи поскромнее. А здесь испытывается сложнейшая аппаратура радиоуправляемых ракет, телеметрические приборы, телевизионные установки — все, что особенно интересовало Багрецова.
Он уже чувствовал себя хорошо, и, когда врачи решили сделать переливание крови Тимофею, Вадим предложил взять кровь у себя. Но были и другие, абсолютно здоровые кандидаты, а потому обошлись и без Димкиной помощи. Тимофею предстояло еще полежать недельки две в поликлинике Ионосферного института.
Вадим боялся, что его сразу же отправят домой, но по просьбе Набатникова и Дерябина директор метеоинститута продлил командировку Багрецова для наладки и испытания анализатора Мейсона. А кроме того, из Москвы было получено распоряжение исследовать птицу-разведчика на месте. С этим делом может прекрасно справиться инженер Багрецов.
И вот сейчас на его лабораторном столе соседствуют два аппарата. Один создан для изучения атмосферы, а другой — для шпионажа. Транзисторы и многие другие детали как для анализатора Мейсона, так и для летающего разведчика изготовлены прославленными американскими радиофирмами. Об этом говорят фабричные марки. Много общего в схеме усилителей, в технологии, но до чего же разные цели, во имя которых были созданы эти два аппарата!
Багрецову отвели особую комнату, чтобы никто ре мешал. Надо было восстановить схему птицы-разведчика, а потом уже провести электрические измерения.
Сквозь двойные рамы глухо доносился шум реактивного двигателя. Наверное, какую-нибудь ракету испытывают. В этой комнате даже форточек нет, очищенный от пыли, охлажденный воздух струится из решеток под окном. А там, за толстыми стеклами, цветет сирень, но запаха ее не слышно. Здесь пахнет какой-то химией от вскрытого трупа пластмассового стервятника. Странное чувство — почему-то противно копаться в его механических внутренностях. Но что поделаешь? Надо.
Сегодня утром Вадим навещал Тимку. Он категорически запретил вызывать сюда жену. Во-первых, он не помирает, а во-вторых, зачем зря человека беспокоить? Послали ей телеграмму, что командировка затягивается, и все в порядке. Снимут повязки, пальцы начнут шевелиться, тогда можно и письмо написать.
Никогда в жизни Тимофей не болел. Мать Вадима, с которой он вчера говорил по телефону, удивлялась: «У Тимки особенный, редкий организм. Не то что мой сынок, дохлый». Хорошо бы выписать ее сюда, ведь она детский врач, умеет уговаривать детей лечиться. А Тимка обыкновенных врачей не слушается, в лекарства не верит, отплевывается. Единственно, с чем примирился Тимофей, это с необычностью своей болезни. Врачи предполагали, что на него все же подействовали вредные излучения. Вот и исследуют, как кролика. Это можно стерпеть, но кое-что Тимку беспокоило всерьез.
— Наклонись ко мне, — шепнул он, оглянувшись на медсестру, и, когда Вадим подставил ухо, спросил: — Ты что-нибудь читал насчет лучевой болезни? Говорят, от нее волосы вылезают. Лысым меня жена еще в старости увидит.
Тимофей кисло улыбнулся, и Вадим понял, что в этой шутке скрывалось беспокойство.
— Ты знаешь, что выяснилось? — тут же переменил Вадим тему разговора. Существовал еще третий орел-разведчик.
— Куда же он делся? — спросил Тимофей, приподнимаясь на локте.
— Афанасий Гаврилович случайно подстрелил. Говорит, что чуть не ослеп от вспышки. Начали докапываться, в чем дело? Помог осколок телевизионной трубки. Ну тот, что Юрка нашел.
— А может, не один десяток этих орлов летает?
— Не знаю. Пока, вероятно, их ищут вертолеты. Я ведь только сейчас за схему принялся, чтобы выяснить, как можно обнаружить такого орла более простыми радиотехническими средствами.
— Как хорошо, что ты его притащил, — умиротворенно сказал Бабкин, закрывая глаза. — Я бы хотел тоже с ним повозиться…
Вадим на цыпочках вышел из комнаты.
На другой день во время перерыва в лабораторию прибежала Нюра, чтобы узнать о Тимкином здоровье.
— Меня к нему не пустили, — с искренней тревогой проговорила она. Возможно, ему хуже?
— Великолепное самочувствие, — успокоил ее Вадим. — Только врачи донимают. Прихожу, а он весь проводами опутан. Полные и всесторонние исследования. Разные космические частицы в нем ищут, сердце проверяют — на месте ли, не случилось ли чего при ускорении? Колпак на голову надели и смотрят на осциллографе — не отшибло ли память? Расспрашивают, что да как? И какое у него было ощущение на высоте. Особенно интересовался Серафим Михайлович. Не думает ли он сам подняться?
— Неужели это серьезно? Он говорил, что врачи…
— Мало ли что врачи. Человек он упрямый. С Бабкиным ничего особенного не случилось, Яшка-гипертоник тоже жив-здоров. Ну, а что касается скверного Яшкиного самочувствия при ускорении, как показывали приборы, то Серафим Михайлович оправдывает это несовершенством обезьяньей психики.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
