– Какие вещи?
– Не знаю.
– Ты говоришь загадками, Амброз.
– Да! – почти закричал он. – Это и есть загадка. Это целый набор загадок, и я не могу найти ни начала, ни конца. Я думал, что все началось с Илии, но теперь я придерживаюсь иного мнения. И когда это прекратится – неведомо.
– Поэтому ты обратился ко мне? – Я был рад видеть перед собой того кузена, который сидел ночью у меня в комнате.
Он кивнул.
– В таком случае мне нужно знать, что ты предпринял.
Позабыв о завтраке, он начал торопливо рассказывать обо всем, что здесь произошло со времени его приезда. Он ничего не сказал мне о своих подозрениях, пояснив, что они не имеют никакого отношения к главному рассказу. Он привел краткий перечень тех документов, которые ему удалось найти,– дневник Лаана, статью в газете о столкновениях, происходивших у Илии с жителями Архама более ста лет назад, записки преподобного Варда Филипса и т. д.; но со всем этим мне следует ознакомиться,– подчеркнул он,– прежде, чем прийти к тем же выводам, что сделал он.
Загадочного там действительно было в избытке, но у меня сложилось впечатление, что ему удалось набрести на отдельные составляющие какой-то гигантской головоломки, какими бы разрозненными они с первого взгляда ни казались. И с каждым новым приводимым им фактом я все с большей определенностью начинал понимать, в какую ловушку угодил мой кузен Амброз. Я попытался его успокоить, убеждал его закончить завтрак и прекратить думать об этом дни и ночи, если он желает сохранить рассудок.
Сразу после завтрака я принялся за внимательное изучение всех материалов, обнаруженных Амброзом или записанных им, в том порядке, в котором он их составил. На чтение различных бумаг, которые он выложил передо мной, у меня ушло чуть более часа. Это на самом деле был “набор загадок”, как выразился Амброз, но все же мне показалось возможным сделать кое-какие выводы из любопытных, явно разбросанных фактов, представленных в различных сочинениях и записках.
Первоначальный факт, пренебрегать которым явно не следовало, заключался в том, что Илия Биллингтон (и Ричард Биллингтон до него? Или, лучше сказать – Ричард Биллингтон, а после него Илия?) занимался каким-то секретным делом, природу которого нельзя было определить из доступных источников. По всей вероятности, это было что-то, порождающее зло, но, признавая это, нужно было учитывать суеверие местных свидетелей, откровенные сплетни, а также сочетание молвы и легенды, что раздувало до самых невероятных размеров любое тривиальное событие. Пока ясным было одно: Илию Биллингтона здесь не любили и опасались, причем главным образом из-за каких-то звуков, якобы раздававшихся по ночам в Биллингтоновой роще. С другой стороны, преподобный Вард Филипс, репортер Джон Друвен и, вероятно, еще один из той троицы, которая нанесла визит Илии Биллингтону,– Деливеранс Вестрипп отнюдь не были глухими провинциалами.
По крайней мере двое из этих джентльменов верили, что дело, с которым связан Биллингтон, носит явно злодейский характер. Но какими доказательствами располагали они? Все они были крайне расплывчатыми.
В лесу возле дома Биллингтона раздавались какие-то необъяснимые звуки, напоминающие “крики” или “стоны” живого существа. Основной критик Биллингтона – Джон Друвен – пропал при таких же обстоятельствах, которые сопутствовали другим исчезновениям людей в округе, и его тело было обнаружено точно так же. Значительно позже этого продолжали исчезать люди, тела которых потом обнаруживали, и в результате проведенных освидетельствований выяснялось, что смерть наступала незадолго до того, как находили труп. Никаких причин такого разрыва во времени – от нескольких недель до нескольких месяцев между исчезновением человека и обнаружением его тела – не приводилось. Друвен оставил изобличающее заявление, в котором высказывал предположение, что Илия подмешал что-то, воздействующее на свойства памяти, в пищу, которую предложил трем посетившим его джентльменам. Это, само собой разумеется, предполагало, что троица что-то видела. Но это никак нельзя было счесть доказательством, принимаемым на законном основании. И это все о знаменитом нашумевшем деле, возбужденном против Илии Биллингтона во время его жизни. Однако соотнесение фактов, предположений и намеков как в прошлом, так и в настоящем рисовало совершенно иной портрет Илии Биллингтона, который выражал громкие протесты и бросал дерзкий вызов Друвену и другим людям, обвинявшим его, заявляя о своей невиновности.
Первым из этих фактов стали слова самого Илии Биллингтона, когда он подверг критике написанную Джоном Друвеном рецензию на книгу преподобного Варда Филипса “Необъяснимые происшествия, имевшие место в новоанглийской Ханаанее”: ”…существуют в мире такие вещи, которые лучше оставить в покое и не упоминать в повседневной речи”. Вероятно, Илия Биллингтон знал, о чем писал, так как преподобный Вард Филипс выступил с резким ответом в его адрес. Если это так, то беспорядочные записи, сделанные подростком Лааном в дневнике, приобретают особое значение. Из них следует, что на самом деле в лесу кое-что происходило, и не без участия Илии Биллингтона. Вряд ли это была контрабанда, как прежде считал мой кузен Амброз; было бы совершенной нелепицей предполагать, что передвижение контрабанды могли сопровождать те звуки, о которых сообщалось в архамских газетах и в дневнике парнишки. Нет, тут речь шла о чем-то гораздо более невероятном, и к тому же существовала пугающая, заставляющая задуматься параллель между одной записью в дневнике и тем опытом, который мне пришлось пережить за последние двадцать четыре часа. Юный Лаан писал, что он увидел стоявшего на коленях своего приятеля – индейца Квамиса, который громко произносил непонятные слова на своем языке, но в них ясно различались звукосочетания вроде “Нарлато” или “Нарлотеп”. Сегодня ночью меня разбудил сомнамбулический голос кузена, который кричал: “Йа! Нарлатотеп”.
Когда я читал дневник, у меня в голове мелькнула еще одна мысль. Мне показалось, что недостающие в нем страницы приблизительно соответствуют тому периоду времени, когда проводившая расследование троица заходила к Илии Биллингтону. А если это так, записал ли мальчик то, что видел и что могло бы высветить истину? Может, позже его отец обнаружил написанное и частично уничтожил страницы? Но ведь Илия мог уничтожить и весь дневник. Если он на самом деле был вовлечен в гнусные дела, то все записи Лаана превращались в изобличающий его документ. Однако самые важные страницы следовали после тех, которые были уничтожены. Может, Илия вырвал обвиняющие его страницы, посчитав, что все написанное прежде никак не могло служить свидетельским доказательством, и вернул сыну дневник, взяв с него клятву больше никогда не писать о таких вещах. Допустим, Лаан не сдержал слова,– это казалось мне наиболее приемлемым объяснением, в полной мере оправдывавшим тот факт, почему дневник сохранился и был обнаружен кузеном Амброзом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
