Лис испугался.
– Ах ты, злодей хэшан! – вскричал он. – Я не пойду! – И ушел прочь.
Трактирщик помялся, помялся – подошел поближе. Вдруг видит, что на стене извивается настоящий дракон: поднял голову, готов лететь… Трактирщик испугался и тоже вышел.
Дело в том, что Суни разыскали хэшана-иностранца, который устроил им завал – одоленье нечистой силы. Но он дал лишь талисман, с которым Сунь и пришел домой, а самого монаха еще не было.
Он пришел на следующий день, устроил алтарь, начал свои моленья. Соседи собрались посмотреть. Трактирщик смешался с ними.
Вдруг он весь переменился в лице и бросился опрометью бежать, словно кто его хватал. Добежал до ворот, грохнулся на землю и превратился в лисицу, у которой руки и ноги были одеты в человеческое платье.
Хотели его убить, но жена и дети били в землю лбом, просили людей не делать этого.
Хэшан велел увести его и каждый день давать ему есть и пить. Прошло несколько дней – трактирщик сдох[279].
Схватил лису
Старый Сунь доводится мне по жене как бы старшим братом.
Он всегда отличался храбростью. Однажды он лежал днем у себя. И показалось ему, что какая-то тварь лезет на кровать. Вслед за этим ему почудилось, что он заколыхался-закачался, словно очутясь на туче и тумане, как на повозке.
«Уж не лисий ли это кошмар?» – подумал он про себя. Бросил мельком взгляд: тварь была величиной с кошку, хвост был желтый, морда зеленая. Она появилась из-под ног и осторожно-осторожно ползла на брюхе, боясь, по-видимому, чтобы старик не проснулся.
Проползая то там, то здесь, она старалась приникать к самому телу. Уткнется в стопу – стопа немеет, уткнется в голень – голень размякла!
Как только она добралась до живота, старик быстро вскочил, – раз, и прижал ее за шею. Тварь металась и выла, но освободиться никак не могла.
Старик давай кричать жене, чтобы связала тварь кушаком поперек. Затем, взяв кушак за оба конца, засмеялся и сказал:
– Я слышал, что ты мастерица на разные превращения. Вот теперь я уставлюсь прямо и посмотрю, какие превращения ты будешь проделывать.
Пока он это говорил, тварь вдруг втянула свое брюхо, ставшее тонким, как флейта, и чуть-чуть не высвободилась. Старик был поражен, затянул изо всех сил кушак, но она надула живот; он стал с миску и такой твердый, что нельзя было сжать его.
Как только нажим стал чуть-чуть слабеть, тварь опять съежилась. Старик, боясь, как бы она не улизнула, велел жене поскорее ее убить. Жена заметалась из стороны в сторону, ища глазами по всем углам и не понимая, куда девался нож.
Старик взглянул влево, указав ей глазами место, где был нож. Отвернул голову, смотрит, а пояс лежит на руке браслетом. Тварь пропала.
Лис лезет в жбан
Жена некоего Ши из деревни Ваней терпела от наваждений лиса.
Как она ни страдала, а отогнать его не могла.
За дверями у них стоял жбан. Каждый раз как, бывало, лис заслышит, что идет свекор, сейчас же туда спрячется. Высмотрев это, женщина приняла решение, но никому ничего не сказала. Однажды, когда лис забрался в жбан, она поспешила заткнуть отверстие ватой и поставила посудину в котел. Стала греть и кипятить.
Жбан нагрелся. Лис кричал ей:
– Очень жарко! Не делай со мной злых штук!
Женщина молчала. Крики все усиливались, но через некоторое время – довольно-таки продолжительное – уже не слышно было ни звука.
Женщина вытащила затычку, осмотрела. Там была кучка шерсти, несколько капель крови – и больше ничего.
Содержание чиновника
Один видный деятель часто поступал бессовестно. Жена всякий раз в таких случаях обращалась к нему с увещаниями и предостережениями, указывая на ждущее его возмездие. Но он совершенно не желал ее слушать и не верил.
Как-то появился у них маг, которому дано было знать, сколько человек получит содержание. Наш деятель пошел к нему. Маг посмотрел на него самым внимательным и долгим взором и сказал так:
– Вы скушаете еще двадцать мер[280] риса и двадцать мер муки. И ваше «содержание с небес»[281] на этом кончится!
Человек пришел домой и рассказал жене. Стали считать. Выходило, что один человек в год съедает всего-навсего не более двух мер муки. Следовательно, этого самого «небесного содержания» хватит лет на двадцать, а то и больше! Может ли, значит, безнравственность прервать эти положенные годы? И рассудив так, он стал озорничать по-прежнему.
Вдруг он заболел «выбрасыванием» нутра[282]. Стал есть очень много – и все-таки был голоден. Приходилось ему теперь есть и днем, и ночью, раз десять. Не прошло и года, как он умер.
Семьи разбойников
В годы «Покорного Небу правления»[283] в уездах Тэн и И из десяти человек семеро были разбойниками. Правитель области не решался арестовывать их.
Потом, когда область получила наконец успокоение, начальник выделил разбойников в особые разбойничьи дворы, и каждый раз, как им случалось тягаться на суде с честными людьми, он пускался на все уловки, чтобы только поддержать их «левым плечом»[284]. Он все боялся, как бы они снова не забушевали.
После этого всякий приходивший с жалобой старался говорить, что он из разбойничьей семьи, а обвиняемый усердно доказывал, что это неправда. И каждый раз, как обе стороны начинали излагать свое дело, то – откладывая в сторону разговор о том, кто виноват, кто прав, – прежде всего бросались всячески выяснять, кто из них настоящий разбойник и кто – не настоящий. При этом надоедали секретарю, чтобы он проверял записи.
В это время в помещениях канцелярии правителя было много лисиц, и его дочь сама попала в наваждение. Призвали знахаря. Тот явился, написал талисманы, схватил лиса, всунул в кувшин и хотел уже поставить кувшин на огонь, как лис громко крикнул из посудины:
– Я с разбойничьего двора!
Все, кто слышал, не скрыли своих улыбок.
Лисенок Лю Лянцай
Мне передавали, со слов цзинаньского Хуай Лижэня, что господин Лю Лянцай[285] – потомок лисицы.
Дело было так. Его почтенный отец жил в Южных горах. Как-то раз его посетил в домике старик, назвавшийся Ху. Лю спросил, где он проживает.
– Да вот в этих самых горах… Живущих свободной жизнью людей – маловато. Только нам с вами вдвоем и можно, как говорит поэт, «часто коротать утро и вечер»[286]. Ввиду этого
