Но магистр не опустил рук и смог сотворить маленькое чудо. Он уговорил Ганзу открыть Ордену "кредитную линию", и вот уже из ганзейских городов в Ливонию повезли порох, свинец, артиллерию. В Германии активно вербовались кнехты и рейтары. В самой же Ливонии запасали провиант и фураж для войска. Всем вассалам было разослано требование весной явиться на службу и выставить со своих имений положенное количество бойцов.
Ценой больших затрат и усилий Плеттенбергу удалость собрать довольно крупную армию и пока не настала распутица, магистр двинулся в сторону Кокенгаузена, дабы одним ударом покончить с внутренней смутой после чего, объединив страну, общими усилиями уже противостоять угрозе с востока.
Снег пушистыми хлопьями падал на подмороженные болота, голые, побуревшие поля, на башни и стены встречающихся по дороге замков. Февральские метели текли по полям, слепили глаза. Рать шла быстро, выступали затемно, становились на ночлег в сумерках. Ночевали то в дымных избах попутных погостов, то в замках, то в шатрах, в поле, разводя костры. В обозе везли тяжёлые пушки и осадные машины для штурма твердыни мятежного архиепископа. И оттого, что спешили, да и таились по пути, как могли, вышли к городу неожиданно для его обитателей.
Взяв город в осаду, принялись ждать подхода обоза, однако под вечер осаждённые вдруг решились на отчаянную вылазку. Небольшой отряд на свежих конях выскочил из ворот, проскочил-прорубился сквозь отряд кнехтов и скрылся в густеющих сумерках. Поскольку преследование ничего не дало, то магистр решил, что это помчались к русским гонцы от Бланкенфельда, и стал торопить своих инженеров. Воевать зимой ведь умели не только рыцари.
С подходом обоза и установкой тяжёлой артиллерии на позициях, началась бомбардировка города, которая быстро принесла свои плоды: спустя всего четыре дня ливонцам удалось пробить брешь в стене и ворваться внутрь Кокенгаузена. Оставшиеся защитники оставили полыхающие улицы и отошли в хорошо укреплённый замок, в котором ещё две недели продолжали сопротивление. Но даже толстые стены епископского замка не могли долго противостоять тяжёлой осадной артиллерии, и в конце-концов его гарнизон сдался.
Вот тут-то и выяснилось, что архиепископ как-то не захотел повторять участь своего предшественника архиепископа рижского Сильвестра Стодевешера, который был так же пленён рыцарями, заточён в замке и там умер в 1479 году. Так что, оставив оборону города на надёжного человека, Бланкенфельд с небольшим отрядом вырвался на простор и помчался к русскому царю за помощью.
Услыхав об этом, Плеттенбергу стало понятно, что так легко, как он надеялся, унять ситуацию уже не выйдет и пора готовиться к большой войне.
А мятежный архиепископ сумел не только выскочить из осаждённого города, но и добраться до русского рубежа, откуда его в тёплых санях, но под конвоем отправили в Москву, где он настойчиво принялся уговаривать Василия Ивановича дать ему войска. Однако новопомазанный царь неожиданно проявил настоящее византийское коварство. Он велел передать архиепископу, что битым фигурам помогать не стоит, а Бланкенфельд, как ни крути, в настоящий момент потерял почти всё и в ливонский делах большой ценности уже не представлял. Ничем, кроме своих титулов. Но что с них русскому царю? А вот если архиепископ принесёт ему от лица себя и своих земель вассальную присягу, то...
Бланкенфельд думал долго. Прикидывал и так, и так, но хорошего для себя решения не находил. Тогда к нему допустили специально вызванного из Пскова Мисюрь-Мунехина, и старый дьяк не подвёл. Ведя с архиепископом долгие разговоры, он сумел убедить того, что стать вассалом русского царя наименьшее из зол. В конце концов, люторова ересь опасна и для православных, так что у них есть как минимум одно общее дело. И не стоит бояться присяги, вон касимовские царевичи сколь уж лет вассалы царя и ничего, живут по своим законам и веры не меняют. И архиепископ сдался.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
В апреле 1526 года Иоганн Бланкенфельд в присутствии послов эрцгерцога Австрийского Фердинанда первого в своём имени, графа Леонарда фон Нугарола и барона Герберштейна, принёс вассальную клятву русскому царю. Имперские послы не посмели возражать, так как и без того уже были вовлечены в скандал с царским титулованием, да ещё и один из фаворитов царя, который, как оказалось, был большим послом к императору и сумел понравиться Карлу, посмел утверждать, что сделано это было специально, дабы удовлетворить претензии польского короля. Граф Нугарола был красен от возмущения, а вот барон от тех слов слегка побледнел. Скандал удалось унять, скажем так, кулуарно, но осадочек-то остался! Так что, несмотря на то, что правильные грамоты уже успели привезти (якобы из Вены за полтора месяца!), вызывать новую порцию монаршего гнева на свои головы послы как-то не рискнули. В конце концов, им было обещано, что ежели магистр вернёт архиепископу все его должности, то русские не причинят Ливонии никаких бед. А пока что они вынуждены вступиться за попранную честь своего нового вассала.
И быстро собранная после целования креста и принесения присяги архиепископом Дума постановила: Ливонскому походу - быть!
Глава 9
Любая война требует не только воинов, но и кучу разностороннего припаса. А поскольку год 1525 выдался на Руси голодным, то и с провиантом для собираемых ратей тоже было не всё так хорошо, как хотелось бы. Многие помещики скребли по сусекам, выгребая последнее зерно и гадая, чем будут сеяться их немногочисленные селяне, у которых тоже амбары стояли пусты. И пронёсшийся вдруг слух, что государь хлебное жалование в походе на себя берёт вызвало у таких вот бедолаг истинное облегчение и рост верноподданнических настроений, особенно когда оказалось, что слух был правдив. Многие, не веря себе, читали присланные грамоты, где прямо указывалось идти "конно, людно и оружно" с возами, но без съестного припаса, взяв лишь столько, сколько для дороги до места сбора надобно.
- Смилостивился господь, - приговаривал Серафим Гордеев, осеняя себя крестом и готовясь к походу. - Вразумил государя о беде воинов православных. Ну, держитесь теперь божьи воины, ужо мы вам покажем.
Поместье у Серафима было не ахти какое, а вот сынов аж трое. Причём двое - Нил да Прохор - близнецы, и обоим им в этом году пришла пора верстаться. Ну, с этим-то помещик не тянул: слухи о большой войне с ливонцами давно по новгородчине ходили, так раньше поверстаешь - глядишь, сынки-то в первых рядах новые поместья получат, да не або где, а в ливонских землях. А земелька там не чета, конечно, южной, но вот новгородскую явно собой затмит. Хороша земелька в Ливонии.
Плохо только, что кольчужка в семье одна была. Сабель разных аж семь штук в походах насобирал Серафим, а вот хорошей сброи как-то не попалось. А купить не по карману было, нужно же было ведь и коников для похода приобрести. Так что поедут сынки родные в тегиляях стёганных, ну да охранит их в бою сила материнской молитвы. Зато саадаки мальцам выправил, любо дорого глянуть.
Оглянувшись, Серафим с нежностью смотрел, как сынки волокут справу воинскую, да седлают коней своих, ими же и объезженных. А вон и Гордей, что в честь деда, по которому весь род своё прозванье ведёт, назван. Тоже во двор вышел, братовьям помогает. Ему-то всего одиннадцатый год идёт, так что дома нынче остаётся. За старшего!
- Гордей! - позвал Серафим сына. - Ты вот что, как уедем, поля осмотри, да амбары. Коли зерна на посев не хватит, придётся тебе к попам на поклон идти.
- Так смотрели же уже, отче, - удивился младший. - Аккурат на посев и осталось.
- А жить-то ты на что думаешь? Мать да сёстры чай не святым духом питаются. А поля ныне надобно все засеять. Хотя, сдаётся мне, год ноне опять не будет хорошим. Как бы нам окончательно без хлеба не остаться.
