Читаем без скачивания Отрок. Женское оружие - Евгений Красницкий

Старшая повариха встретила «вторую боярыню» хмуро, вежества не проявила, даже не поклонилась – будто не ее на лисовиновское подворье холопкой привели. Поначалу просто буркнула, что замесили уже тесто – к вечеру подойдет, и ночью выпекать можно. Татьяну такая краткость не удовлетворила – мало ли что недавняя лесовичка неправильно сделать могла, всех ратнинских обычаев она не знала, а ведь ежели какую мелочь забудешь – потом дожидайся свою кровиночку обратно… Нет, тут все в подробностях выспросить надо, если что не так, есть еще время заново тесто поставить. Да только эта нахалка и слова сказать не дала: не успела Татьяна спросить, не просыпала ли стряпуха, не приведи Господи, муку на пол, как та воткнула кулаки в бока, поперла грудью прямо на бывшую хозяйку, да так и вытеснила ее за порог кухни. И вот там уже высказалась:

– Иди, Загляда, иди, не доводи меня до беды. Одна мне тут уже душу вынула, дыхнуть не давала, на каждый чих кидалась, теперь ты пришла. Отвяжись от меня, Верку Макарову вон поди пытай, она тебе все обскажет: какой рукой я муку насыпала, какие слова она говорила, когда яйца вбивала, да с какой песней молоко лила. А ко мне не лезь, у меня своих забот немеряно. Ужин за меня кто готовить будет? Ты, что ль? – с этими словами развернулась и ушла в кухню, только дверью за собой хлопнула.

Вообще-то такое поведение было для Плавы несвойственно и объяснялось довольно просто. После обеда Анна подозвала главную стряпуху и распорядилась пустить на кухню Верку, дабы она, как опытная в этом деле жена бывшего ратника, а ныне воинского наставника, проследила за правильностью всех приготовлений к ночной выпечке особых – провожальных – хлебов. Конечно, обычное тесто Плава сама всегда ставила, но тут уж больно важное дело предстояло.

Дедовский обычай – давать с собой уходящему из дома воину каравай ржаного хлеба – соблюдался в Ратном неукоснительно. Было это не только и не столько заботой о хлебе насущном, сколько обрядом – настолько древним, что никто не знал, где и когда любящая жена или мать впервые запекла в верхушку такого каравая маленький серебряный оберег. Когда хлеб съедался, воины хранили крохотную серебряную бляшку во фляге с водой, а перед боем некоторые так и в рот их клали. При ранении, случалось, и к ране прикладывали – верили, что исцеляет.

Отец Михаил, хотя и не посвященный в истинный смысл данного действа, тем не менее подозревал что-то «неправильное», не христианское в этом обычае и поначалу настаивал на своем участии в процессе выпечки или хотя бы вручении караваев воинам, чтобы освятить их. Против освящения самих хлебов либо серебряных, похожих на образки плашек, закладываемых под корочку, никто ничего не имел, но вот допускать священника к постановке теста или выпечке бабы отказались категорически – мужам при этом таинстве присутствовать не полагалось. Ратники быстро и доходчиво объяснили святому отцу, что лучше ему не соваться, куда не просят, после чего он счел за благо не лезть в бабьи дела – ну, пекут хлеб в дорогу мужьям, вот и пусть пекут… Впрочем, отца Михаила в крепости не было, но и родни у отроков тоже, чтобы им такие караваи испечь и раздать наутро.

Тем не менее, провожая воинов, мелочами пренебрегать нельзя, если хочешь их обратно дождаться, вот и решила Анна, что печь эти провожальные караваи будут все женщины крепости на кухне у Плавы: жены и вдовы ратников подскажут и покажут, что и как делать надлежит. Когда же приехавшая Татьяна помянула, что привезла с собой обереги для опричников от их родни, то очень такой догадливостью порадовала Анну – та уже голову сломала, где набрать серебра на всех ребят.

Плава, как пришлая, куньевская, всех тонкостей и наговоров, непременно творившихся при замешивании такого теста, не знала, а дело было серьезное – все обряды требовалось соблюсти непременно и в точности, ничего не упустить, вплоть до того, с какого края у стола стоять, да как муку размешивать. Все имело значение. Уж что-что, а это повариха понимала, потому и не перечила боярыне, Говоруху распоряжаться на кухню допустила без малейшего возражения и сама у нее только на подхвате была, всем Веркиным наставлениям внимала, по первому знаку подавала требуемое, не прерывая ее, но вслушиваясь и запоминая слова наговоров, которые жена бывшего ратника, не раз провожавшая его в походы, произносила, против своего обыкновения, медленно, нараспев, не отвлекаясь ни на что постороннее.

Когда же бадью с тестом накрыли чистым полотном с отводящими беду вышитыми узорами и убрали в теплое место, Верку будто подменили. Она охотно откликнулась на предложение выпить холодного кваску и уже своей привычной скороговоркой принялась просвещать Плаву – а также всех находящихся в кухне холопок, забегающих по делу и без дела отроков, надеющихся выпросить у главной стряпухи лакомый кусочек, и все окрестности в придачу – как о собственных взаимоотношениях с родней, так и о семейных проблемах всех своих ближних и дальних ратнинских соседей.

И все это вперемешку с пересказом последних сплетен про Михайловскую крепость, распространяемых по Ратному Варварой и ее товарками. Упомянула и то, что, дескать, держат девок и отроков в крепости впроголодь, кормежка скудная – одной репой потчуют, и то не вдоволь. Зато масло да сметану с медом себе на морду для красы и обольщения Анна с прочими бабами, не зная меры, переводят чуть ли не бадейками… Нетрудно было догадаться, что последнее обвинение исходило от Млавиной мамаши.

Плаву слова про якобы голодное житье в крепости задели не на шутку. Она попыталась было сорвать свою досаду на Верке, но та, вытаращив глаза, искренне заверила стряпуху, что сама в эту глупость ни чуточки и не поверила, а, наоборот, с дурами, что такое плетут, поругалась, и чуть в волосья друг дружке не вцепились. Так что Плаве даже и душу отвести не получилось.

Едва только главная стряпуха крепости, раздосадованная обидными слухами, с огромным трудом выдворила из кухни доброжелательную болтушку и вздохнула с облегчением, как тут же еще одна гостья из ненавистного Ратного заявилась в ее хозяйство, и опять с указаниями. Вот и не выдержала она, сорвалась и вслед за Веркой, но уже не так вежливо, выставила на улицу и сноху боярыни.

Татьяна же от такого самовольства оторопела. Дома, в Ратном, иные из родственниц поначалу позволяли себе на нее голос возвысить – та же Дарена, например, но она-то младшую дочь своего свекра еще девчонкой знала, да и без дела не оговаривала, порой и подсказывала что полезное: все-таки в сильном роду много лет большухой была. Но и она притихла после того, как Анна несколько раз жестко оборвала ее да на место указала: «Из милости вас в род взяли, невместно тебе снохой боярина помыкать! Заруби себе на носу и прочим передай – она вам теперь не Загляда, а боярыня Татьяна Фроловна!» (крестным отцом-то у нее деверь был).

Впервые тогда Татьяну по отчеству назвали – она не сразу и поняла, что это ее. Но при этом Анна так на саму Таню зыркнула, что лучше бы уж отругала. После того двоюродные сестры и вдовы братьев с ней, младшей снохой воеводы и женой наследника, разговаривали всегда почтительно, а племянницы так и вовсе взглянуть в лицо не смели… пока Анна в крепость не перебралась. Тогда все потихоньку стало возвращаться, но Татьяне уже до этого дела не было – она ушла в мысли о таком долгожданном ребенке, отчаянно боялась не доносить дитя и так же отчаянно надеялась, что с его рождением к ней вернется давно ушедшее счастье.

Вот и сейчас расстроенная Татьяна, махнув рукой на нахалку – чего с ней связываться, только еще больше настроение испортишь да ребеночку повредишь – повернула к девичьей избе: хоть там на лавке посидеть, отдохнуть да успокоиться. Но на улице шум и гам мешали думать, мухи щекотали кисти рук и шею, в лицо лезли, оводы налетели – только успевай отмахиваться… Татьяна уже встала, чтобы пойти в горницу – хоть там, вдали от посторонних глаз выплакаться, в себя прийти, но вдруг кто-то обнял ее сзади за плечи. Она испугалась, дернулась, обернулась… но руки были ласковые и совсем не чужие. Артюша! Сам ее нашел!

– Искала меня, матушка?

У Татьяны сердце зашлось от счастья – впервые приемный сын назвал ее матушкой!

– Артюшенька! – охнула она и обняла отрока. Еле дотянулась – какой же здоровый вымахал. – Да я просто увидеться с вами… Ты, чаю, тоже весь в заботах, как братья?

– Эт как водится. Только дела никуда не убегут, они у нас каждый день, а ты к нам первый раз приехала.

Татьяна опять чуть не разревелась на пустом месте, теперь уже от радости и умиления: много ли матери надо…

– Артюха! Ну, скоро ты там?! – звонкий голос незнакомого отрока, выскочившего из-за угла, все разрушил. Хоть и понимала она, что негоже Артемия удерживать, отпустить надо, но невольно вцепилась в рукав приемного сына. А он, к ее радости, не торопился, как братья, не оглядывался – отмахнулся от парня, заглядывая Татьяне в лицо: