— О, после такого заявления никто не откажет фрейлейн в просьбе.
30 мая на квартиру Вали пришел Шмидт и принес записку от фон Бабаха:
«Обер-лейтенанту Паулю Зиберту. Завтра в 14.00 прошу прибыть в рейхскомиссариат. Только без опозданий. Гаулейтер готов принять Вас и Вашу невесту. Пропуска готовы. С уважением. Майор фон Бабах».
— Что-то очень уж майор беспокоится о нашей встрече с Кохом, — сказал Кузнецов. — Не готовит ли этот хитрец нам сюрприз: устроит гестапо контроперацию и возьмет живьем всю группу. Вот будет скандал!.. Но нет — он просто заранее предвкушает удовольствие от нашей благодарности за услугу. Понимает, что влюбленный офицер, бывший управляющий богатым прусским имением, щедро его отблагодарит, и поэтому так старается. Ну, что ж, герр майор, лелейте сладкие надежды. Обер-лейтенант Пауль Зиберт действительно собирается щедро за все расплатиться. До встречи, фон Бабах! До встречи, герр гаулейтер! Итак, завтра, в четырнадцать…
Аудиенция состоялась— Как с фаэтоном? — спросил Николай Иванович, когда 31 мая я зашел к Вале.
— Все в порядке. В двенадцать подкатит сюда. Только как быть с кучером?
— А разве ты не сказал ему, что нам нужен лишь экипаж?
Не успел Николай Иванович закончить свои упреки, как из-за окна донеслось громкое «тпр-р-ру».
— Что ж, устраивай своего Сакраменту, — бросил мне Кузнецов, — а мы начнем собираться, вот-вот подойдет Шмидт.
Я позвал Вацека в комнату, пригласил к столу и поставил перед ним полную бутылку.
— Пейте, пан Вацек, это вам не какая-нибудь вонючая самогонка, а настоящая водка-монополька.
— Дойче эрцойгнис, — пробормотал кучер, успевший до этого где-то порядком нализаться. — О! Гут, гут…
Не скрывая удовольствия, он опрокинул подряд несколько стаканчиков и через полчаса уже спал в огороде крепким сном.
А мы занялись фаэтоном. В ящик под передним сиденьем положили пять противотанковых и несколько обыкновенных гранат, два автомата.
— Ого, какие запасы! — смеясь, сказала Валя Кузнецову. — Ты, вероятно, собираешься воевать из фаэтона, как из дота.
Но Кузнецову было не до шуток. Продолжая заниматься снаряжением, он деловито ответил:
— Ничего, ничего. Все может пригодиться. Жаль только, что не помещается больше — ящик маловат.
…Вот уже и двинулся наш экипаж к резиденции Эриха Коха. На заднем сиденье — обер-лейтенант армии «великого рейха». Все на нем блестит: погоны, ордена, пуговицы. Он строен, подтянут. Выражение лица сосредоточенное, торжественное. Взгляд устремлен вперед. Лишь изредка голова его поворачивается влево, и лицо несколько теплеет. Это глаза обер-лейтенанта встречаются с глазами девушки в черной юбке и такой же черной кофточке. Девушка, как и ее сосед, выглядит весьма торжественно, будто и в самом деле они едут к венцу.
У ног «молодых» лениво улеглась огромная овчарка. Ее хозяин — обрюзгший ефрейтор с мешками под глазами — сидел лицом к обер-лейтенанту и девушке и сопел, обдавая их хмельным перегаром.
Важно и гордо, как и надлежит извозчику, везущему знатных лиц, восседал я на козлах.
Можно себе представить, как были натянуты наши нервы. Ведь за всей этой внешней парадностью скрывалось огромное напряжение и волнение. Мы едем на очень ответственную операцию. Вскоре должно произойти событие, о котором заговорят все газеты земного шара, а в фашистском логове подымется страшная паника.
Мы ехали по главной улице, как настоящие хозяева этого красивого украинского города, а все надписи на домах на немецком языке и сами гитлеровцы, стучавшие железными подковами по тротуарам, казались нам мусором, который необходимо выбросить вон. И сделать это должны мы. Именно нам поручила это Родина, наш славный народ. Русский, белоруска и украинец — дети единокровных советских братьев — идут, возможно, на смерть ради жизни других. Нет, в такие минуты человек не может быть бессильным. Он становится крепче, у него вырастают крылья, и никакие другие мысли не руководят его действиями, кроме мыслей о святом долге перед Родиной.
Вблизи резиденции Коха замечаю Мишу Шевчука, Жоржа Струтинского и Ивана Приходько, чуть дальше уверенно прохаживаются по тротуару неразлучные Николай Куликов и Василий Галузо.
«Держитесь, друзья, — читаю в их глазах. — Вся Родина с нами».
Я говорю им тоже одними глазами: «Не волнуйтесь, хлопцы. Все будет в порядке».
Без слов понимаем мы друг друга, потому что сердца наши и мысли настроены на одну волну.
…Гаулейтер выбрал для своей резиденции двухэтажный дворец с колоннами в глубине сада, обнесенного высокой оградой и обтянутого колючей проволокой. У массивных ворот стояли часовые, тщательно проверявшие пропуска каждого, кто должен был пройти во дворец или въехать во двор.
Подъехав к воротам, мы сразу же увидели майора фон Бабаха, вышедшего нам навстречу.
— А я уже беспокоюсь, — забыв поздороваться, сказал он. — Думаю: хоть бы не опоздали. Гаулейтер собирается к отъезду в Кенигсберг.
— Хайль Гитлер! — приветствовал его Кузнецов.
— Хайль Гитлер, герр обер-лейтенант. Получайте пропуска, и пойдем в резиденцию. Экипаж поставьте во дворе, в тени.
В наши планы не входило заезжать во двор (ведь без специального разрешения охрана не выпустит фаэтон назад), но отказать адъютанту было невозможно, пришлось принять его предложение. Получив пропуска, Николай Иванович и Валя в сопровождении фон Бабаха пошли во дворец, а я остался в саду, на козлах экипажа. Должен признаться, мое самочувствие в те минуты было не из приятных. Мне казалось, что, возможно, фон Бабах приготовил для всех нас западню.
Как медленно тянется время! Взад и вперед снуют немцы — военные и штатские. Каждый раз они как-то подозрительно посматривают и на фаэтон и на меня. А может, их взгляды только кажутся подозрительными? Ведь мозг мой был настолько напряжен, что малейший скрип окна или двери, возглас внутри дворца казались долгожданным выстрелом.
За воротами появился Шевчук. Он не спеша прогуливается по тротуару, держа в руках пышный букет.
А вот Жорж Струтинский. У этого руки в карманах…
Они на месте, мои друзья. Я вижу их, я чувствую биение их сердец. И это придает мне бодрости, слегка успокаивает до предела натянутые нервы.
— Все обойдется хорошо… Все будет в порядке, — шепчут губы.
Это я — хлопцам. Это я — себе. Это я — матери моей.
Нет, не знает она, где теперь ее Микола. И отец не знает. И братья.
«Помнишь, Грицю, — обращаюсь мысленно к старшему брату, — как я мальчишкой помогал тебе крутить ротатор, из которого вылетали небольшие листочки бумаги? Не знал я тогда, о чем именно писалось на этих листках. Уже потом, когда тебя забрали и посадили за решетку, узнал я, что ты подпольщик. И не обычный, а член окружного комитета КПЗУ[5]. Выходит, я уже и тогда был подпольщиком».
