соединение серьезного литературного журнала с массовым читателем – химера? Это, можно сказать, разные измерения?
Привлекать к чтению публику необходимо, но через те инструменты, которые востребованы этой самой публикой: через телевизор, даже через «глянец», через Интернет, что вы, кстати, как раз и делаете на своем сайте. В этом смысле и вечера, о которых мы уже говорили, имеют смысл, если только подходить к ним серьезно, а не превращать в эдакий свальный поэтический грех. Это все ж вовлечение в культурное пространство. Вот только самим поэтам надо относиться к выступлениям осторожно. Чрезмерный эстрадный успех погубил не одного способного и даже талантливого стихотворца.
Даже хороший поэт подбирает при чтении на аудиторию те стихи, которые легче всего воспримутся…
Совершенно верно. А потом начинает еще и специально такие писать… Поэту лучше выступать редко, и перед узким кругом знатоков.
А важен ли сегодня для поэта надличный миф, биография, или лучше, как сказал Олег Чухонцев, «…жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты»?
Ну, мифы вокруг поэтов ведь не всегда были в ходу. Это в эпоху романтизма вошло в моду, у нас и теперь про хромоту, про светские приключения и героическую смерть Байрона слышали даже те, кто не прочел его ни строчки. Потом тот же прием по полной программе использовали футуристы. Довольно продуктивно: их скандалы помогли пробиться к читателю. А потом обратилось уже и вовсе в фарс. Недавно опубликованы дневники Тараса Мачтета, был такой в двадцатые годы полуграфоман, крутился в «Кафе поэтов», в «Стойле Пегаса» и по простоте своей очень достоверно весь этот поэтический быт запечатлел. Препоучительное чтение. Больше всего завидовал имажинистам, раскручивавшим этот самый рекламный миф с шумом и треском, таблички на улицах перевешивали: улица Есенина, улица Мариенгофа… А по поводу Мандельштама и Пастернака, считавшего, что только книга дает поэту подлинное имя, летописец наш недоумевал: «Увы, я не понимаю обоих. Мне ближе Шершеневич с его апломбом, зычным голосом и хулиганскими замашками, подкрепленными приемами апаша. А Пастернак? Его стихи мало меня задевают…»
У Пастернака у самого была судьба. В его случае можно было рассуждать о книгах и уж тем более не задумываться о создании какого-то мифа.
Поэта без судьбы не бывает. А миф – случайность или нарочитая маска. Вот настоящий миф Есенина – трагическая случайность, а про имажинистский и не вспоминают за пределами литературоведения. Пастернаковский, кстати, лишь в конце его жизни появился, в связи с «Живаго». Искусственно раскрученный миф может пособить при вхождении в литературу, но не помогает в ней остаться. Шершеневича того же ведь только по застрявшему в учебнике литературы мифу и помнят, а читать его вообще невозможно. Как и его соратника, более талантливого Мариенгофа. У этого, правда, проза замечательная есть, но главный роман мало кто читал. Понимаете: миф ушел. А Ходасевич, который сидел и кропал в своей парижской каморке безо всякого мифа, остался. И Георгий Иванов.
Но все-таки само время тогда создавало судьбы. Искусственно можно было и не делать ничего.
Это нам отсюда так кажется. Средние тиражи поэтических книг в 1910-е годы – триста экземпляров. Знаменитый мандельштамовский «Камень» вышел тремястами экземплярами. Правда, потом было еще издание тиражом побольше. Это нам сейчас мнится, поскольку мы читаем-то мемуары самих героев, что так все и кипело: кафе поэтов, шествия с морковкой в петлице, диспуты, литературные скандалы. А было не больше, чем тусовок, которые нынче Цветков с Файзовым устраивают. Ну, потом кто-нибудь переживет всех и тоже напишет: «Вечер в “Пирогах”, вечер на “Даче”, фестиваль, парад лауреатов…»
Может, это уже «расширение судьбы», выход из собственно биографического контекста к социокультурному, историко-культурному?
Да выходи сколько угодно. Остается из времени и из судьбы – только то, что осталось в твоих стихах. Проходит время, и остается только текст. Ну какое нам с вами дело, что Соломон Давидович был царь? Нам важно, что он написал великую «Песнь Песней». Так что для дебюта – ну, привлечь внимание аудитории, это можно понять. Беда в том, что прирастает маска. И остается маска, а стихов нет. Поэт должен быть весь сосредоточен на своих стихах. И если мимоходом, заодно, он может, прихрамывая, где-то там повоевать за греков, как Байрон, – то пожалуйста. Но, к сожалению, чаще в этот свисток весь пар-то и уходит.
Продолжает ли в наше время быть актуальным то, что поэта формирует трагедия? Или к современному поэту это уже не имеет отношения?
Ну почему его должна обязательно формировать трагедия? Например, Мандельштама сформировала – человека с трагической судьбой – не трагедия. Он сам трагедию эту вызвал, и гораздо позже. Ему она необходима была, чтоб чувствовать себя человеком в трагическое время. Можно ли считать трагедией Пастернака историю с «Доктором Живаго»? Да ее могло и вовсе не быть, это глупость государственная. К тому же он к этому времени почти все написал. А трагедия Пушкина? Почитать пушкинистов, так главным событием его жизни была эта дуэль. Но у него дуэлей и до того хватало. И не думаю, что он за трагедией гонялся. Вот спросите кого угодно, что случилось в России 14 декабря 1825 года, и вам закричат: «Восстание декабристов!» А по мне другое: в этот день Пушкин «Графа Нулина» у себя в деревне дописал. Ну да, «бывают странные сближенья».
То есть, понимаете, поэт трагичен всегда. Но трагичен не потому, что его непременно должны отправить в лагерь, как Мандельштама, или убить на дуэли, – он трагичен, потому что он особенно остро и особенно глубоко воспринимает мир, а мир очень многообразен, и это трудно вместить в себя. А с другой стороны, разлад с обществом, которому хочется видеть себя таким, каким оно себе нравится, а поэт его рисует таким, каким его видит, – это не я придумал, это когда-то Аркадий Белинков написал. И поэтому поэт редко бывает до конца понят, разве что единицами вокруг себя. И еще одна трагедия поэта заключается в том, что, в отличие, скажем, от артиста (артист должен быть признан сейчас, непременно сейчас, он не может этого отложить на потом), с поэтом все ровно наоборот. Прожив даже до конца жизни своей, он не знает с уверенностью (ну, если он не полный дурак, а среди хороших поэтов дураки не встречаются), создал он что-нибудь вечное или так, мазочек свой маленький оставил. Он может только надеяться на это, и даже прижизненная слава никаких гарантий не дает. Я могу сейчас перечислить имена громких поэтов шестидесятых годов, и уверяю, что
