Так сказал отец, если ты победишь Матвея!
Почувствовав, что тревожно забившееся сердце вот-вот вырвется из груди, Гурьян заглянул в бегающие глазки Джантюрея и спросил:
– Я што, выходит, вам боля не нужон?
– Нужен, – вздохнул театрально султан, закатив томно глаза, – но перечить отцу я не могу!
– Как же так? – ужаснулся казак, чувствуя, что дальнейшая жизнь теряет смысл.
– Мне останется Матвей. Он хуже тебя, но сильнее. И медведи ему по плечу!
«Вот где собака зарыта», – смекнул Гурьян. Султану он уже надоел, и тот решил поменять старую игрушку на новую. Смысл прост: его, Гурьяна, дарят эмиру как обещанный подарок, а Матвей до поры до времени будет развлекать султана, пока не подвернется кто-то еще. Выходит, права была Матрена, предлагая бежать! Из далекой Бухары обратно дороги нет и если…
– Но ты не печалься, – как будто издалека зазвучал голос Джантюрея. – Эмир любит сильных людей! Ты у него будешь жить в славе и почете.
Султан развернулся и пошагал к выходу, а рядом с удрученным казаком, словно из-под земли, выросли стражники с цепями. Видя, как на глазах рушатся его жизнь и надежды, Гурьян рассвирепел, как тяжелораненый зверь, и с воплем отчаяния ринулся на своих врагов.
* * *
Хивинская тюрьма, или «клоповник», как назвали ее люди, напоминала зловонный каменный мешок. Арестантам, закованным в кандалы и колодки, не полагались ни еда, ни прогулка. Тюрьма была до отказа набита узниками, которые не могли ни сесть, ни лечь. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Лучшего наказания для непокорных нельзя было и придумать. Заживо замурованный Гурьян Куракин мог провести на цепи день, месяц, двадцать лет. Но не свобода ждала его, а капчи – палач, рубивший головы особо провинившимся рабам, или рабство у бухарского эмира.
– Священник? Есть тута хто православный? – закричал казак, как никогда желая услышать утвердительный ответ.
– Дьяк подойдет? – послышался ответ из дальнего угла.
– Да-да. – Гурьян стиснул зубы и, раздвигая плотно стоявшие людские тела, двинулся на голос.
Приложив немало сил, казак все-таки добрался до откликнувшегося дьяка и спросил:
– Энто ты есть дьяк?
– Да, – тяжело дыша, ответил невысокий худощавый старик, лицо которого густо заросло седой бородой. – На што я те понадобился?
– Душу облегчить хочу, – ответил Гурьян.
– Мыслю, грешна она у тя? – вновь спросил дьяк, поморщившись, как от зубной боли.
– Нет. – Казак отрицательно замахал головой. – Чует сердце, што утром мне предстоит помереть!
– Такова воля Божья! – вздохнул дьяк.
– Мне все едино. Умру я, слава Хосподу, безвинным, а Бог справедлив, и я хочу вота предстать перед ним!
– А чем смогу тебе помочь я, томясь, как и ты, в неволе басурманской? – Дьяк повел глазами вправо, влево и усмехнулся. – Мож, мне ешо оперед тя башку-то снесут.
– Прости мя, отец, што я отнимаю у тя время. – Гурьян на секунду задумался, после чего продолжил: – Мне надобно, штоб хто-то православный был подле меня в предсмертные горькие мгновения, а сердце открою для тя, как книгу. Послухай и посуди – виновен ли в чем я?
– Здеся мало хто виновен. – Дьяк прикрыл глаза, словно собираясь заснуть, но голос его зазвучал твердо. – В этом аду большей частью рабы, а не злодеи. Ну а ты исповедуйся, ежели хошь. Все легше помирать-то будет!
– Сердце мне шепчет, отец: ты грешен зараз, как и все люди, – приблизив губы к лицу священника, горячо зашептал казак, – но погибаешь безвинно, потому што добра завсегда желал людям, а оне отплатили тебе черным злом.
– Печально сее, – вздохнул дьяк.
– Да, – потряс кулаками Гурьян, и оковы его загремели, – Бог открыл мне душу, штоб я смог облегчиться перед смертью, Хосподь дал мне сердце, штоб я заботился о ближних. Я люблю свой народ, среди которого родился, люблю землю, на которой жил, какова меня кормила, люблю Россею! Энта вота любовь меня и сгубила! Пусть басурмане возьмут мою жизнь – здеся верховодит их власть, пусть уготовят мне мучения страшны. Но придет время, и браты-казаки доберутся досюда! Прости, Хосподи, врагов и мучителей моих, как я их щас вота прощаю.
Куракин с сокрушенным сердцем исповедался во всех своих грехах. Дьяк их отпустил, и оба они, встав на колени, молились всю ночь.
Настало утро. В тюрьму вошли стражники, и тюремщик начал выкрикивать имена тех, кого на городской площади ожидал палач.
– Идем, пора! – тронул Гурьяна за руку дьяк, услышав, как прозвучали их имена.
– Прощевай, отец! – Казак напоследок склонился перед священником, и тот еще раз простер над ним благословляющие руки.
Окруженные стражей, они вышли из тюрьмы. На площади их встретила гулом такая толпа, что камню негде было упасть. Впереди шел стражник с кривой саблей, а за ним – приговоренные к смерти, окруженные двумя рядами воинов.
Палач уже ожидал их на помосте. Ответственный за казнь мурза развернул свиток и, дождавшись, когда толпа стихнет, зачитал: «Правоверные! Вы видите перед собой преступников! Великий хан кормил, поил этих жалких рабов, но они ответили за то черной неблагодарностью. Но правда восторжествовала. И совершен суд над злодеями. Иx колесуют, а потом отрубят головы…»
Куракин побледнел, вздрогнул, стиснул зубы и посмотрел на толпу зевак. В это время мурза свернул свиток, поцеловал его и передал подручному. Затем он поднял вверх правую руку и резко опустил ее вниз: «Капчи, они твои, бери их!»
Помощник палача схватил первого из приговоренных и под одобрительный гул завел его на эшафот. Уложив несчастного на утыканное шипами колесо, он отошел в сторону и, скрестив на груди руки, склонил голову. Палач взял в руки толстый кованый прут и, подойдя к колесу, переломал жертве руки и ноги. Воздух над площадью наполнился воем ликования, который поглотил крик несчастного.
Вскоре помощник снял искалеченное тело с колеса, поднес его к плахе и приподнял голову за волосы. Одним взмахом палач отделил ее от тела и воткнул меч в пол. Помощник продемонстрировал голову воющей от возбуждения толпе, после чего с равнодушным видом швырнул ее в корзину.
Стоявший рядом с Гурьяном дьяк, бледный и безмолвный, как камень, глядел на беснующуюся толпу, и при каждом вскрике казненного на глазах его выступали слезы.
– Хосподи, помоги мне выдержать все энто! – прошептал Куракин, когда помощник палача сбросил обезглавленное тело в повозку рядом с эшафотом. – Помоги мне, Хосподи. Ради всего святого!
Подручный палача взял за руку дьяка и потянул его за собой.
– Боже, поддержи и укрепи мя! – воскликнул с отчаянием несчастный. – Сделай так, штоб с бренным телом не погибла душа моя!
– Аминь, – прошептал Гурьян, провожая дьяка полным отчаяния взглядом. – Иды с миром,
