Читаем без скачивания КГБ - Олег Гордиевский

Хотя Ньяради говорит о «гигантском интеллекте» Меркулова, в отношениях со Сталиным тот ни на минуту не забывал о правиле «угадать, угодить, уцелеть».

Внутри вновь образованного НКГБ ИНО получило более высокий статус «управления», в отличие от прежнего «отдела», и стало называться «Иностранное управление», или ИНУ. Молодой начальник ИНУ Павел Михайлович Фитин сменил на этом посту Деканозова, который с 1940 года был последним руководителем ИНО. Фитин был одним из самых способных среди двухсот имевших университетские дипломы молодых коммунистов, которых отобрал Центральный Комитет в конце 1938 года для замены ликвидированных сотрудников НКВД. Соблюдая какие-то рамки даже в крайностях, Фитин был чуть менее раболепен, чем Меркулов, при решении вопросов, какого рода разведывательные анализы передавать наверх. Портрет Фитина, в отличие от трех его предшественников, руководителей ИНО Слуцкого, Шпигельгласа и Деканозова, и сегодня висит — в сопровождении панегирика его жизни — в Зале Славы Первого главного управления КГБ.

Фитин получал донесения от резидентур ГРУ и НКВД, но вплоть до самого вторжения Германии 22 июня 1941 года обладал меньшим влиянием, чем Голиков, начальник ГРУ. Однако ни Фитин, ни Голиков не могли оказывать такого влияния на оценку германской угрозы, как Сталин. Советский биограф Сталина Дмитрий Волкогонов заключал, что «до самого последнего момента Сталин полагался на собственную проницательность и силу пророчества». Его вера в собственную проницательность привела к тому, что Сталин отбрасывал большинство донесений, которые не соответствовали его теории «заговоров».

Авторы тщательного исследования, опубликованного в 1973 году, пришли к выводу, что Москва получила в общей сложности восемьдесят четыре «предостережения» из разных источников о планах нападения Германии. Если бы подобное исследование было проведено в наши дни, то количество таких донесений вполне могло перевалить за сотню. Голиков после войны заявлял, что «советская военная разведка имела надежные и проверенные источники получения секретной информации по целому ряду стран, включая и саму Германию». Перед самым нападением Германии на СССР 22 июня 1941 года, Голиков, тем не менее, не поверил большинству из таких источников. Он оценивал разведывательную информацию по двум категориям: донесения «из источников, заслуживающих доверия», и донесения «из сомнительных источников». Похоже, что Голиков отнес большую часть предупреждений о возможном нападении Германии без объявления войны ко второй категории. Фитин был настроен менее скептически к поступающей информации. Он позднее говорил, что подготовил доклад о надежности источников, но Меркулов отказался подписать его и представить Сталину. «Там, в верхах, — сказал он Фитину, — они (т.е. Сталин) лучше знают, как оценивать их (разведывательные донесения).»

21 марта 1941 года Голиков послал Сталину доклад о целой серии предупреждений из разведывательных источников о разрабатываемых Германией планах неожиданного нападения на Советский Союз. Однако он сопроводил свой доклад выводом, что такое нападение вряд ли состоится, пока Германия либо не разгромит Англию, либо не заключит с ней мир: «Слухи и документы, которые утверждают, что война против СССР неизбежна и начнется этой весной, должны расцениваться как дезинформация, которую распространяют англичане или даже разведывательные службы Германии.» Маршал Жуков, который в то время был начальником Генштаба, впоследствии говорил, что доклады Голикова передавались только Сталину: «(Он) больше никому не докладывал, даже начальнику Генштаба и наркому обороны маршалу Тимошенко.» Может быть, это преувеличение, но ни Жуков, ни Тимошенко не имели доступа к большей части разведывательной информации, которая указывала на возможность немецкого нападения. Советские историки, как, например, Вячеслав Дашичев, обвиняли Голикова в том, что он составлял свои доклады, «чтобы угодить Сталину». Однако, возможно, доклады Голикова были результатом не только его раболепства, но и убежденности, в частности, с которой он разделял веру Сталина в замышляемый англичанами заговор с целью рассорить его с Гитлером.

Подозрения Сталина относительно английского заговора усиливались попытками Черчилля предупредить его об истинных намерениях Гитлера. Из всех государственных деятелей Запада Сталин, наверное, менее всего доверял Уинстону Черчиллю. Сталин считал его гением зла, который во время Гражданской войны проповедовал антибольшевистский крестовый поход и затем стремился сорвать заключение англо-советского торгового соглашения. Черчилль организовал кампанию в британском кабинете за разрыв дипломатических отношений с Советским Союзом в 1927 году. Теперь он снова пришел к власти, и Сталин считал, что Черчилль наверняка вынашивал новый антисоветский заговор.

Возможно, самым серьезным предупреждением о действительных планах Германии относительно Советского Союза было письмо от Черчилля, датированое 25 июня 1940 года, лично переданное 1 июля Сталину новым послом Великобритании в СССР сэром Стэффордом Криппсом. Предупреждение Черчилля основывалось не столько на донесениях разведки, сколько на точной оценке будущей стратегии Гитлера. Однако Сталин рассматривал письмо как еще одно свидетельство заговора, но не германского, а британского, который имел целью спровоцировать войну между СССР и Германией. В соответствии с полученными от Сталина инструкциями Молотов передал германскому послу Шуленбургу ноту, в которой германская сторона была проинформирована о предупреждении Черчилля. Сталин информировал Гитлера и о других предостережениях, получаемых от Великобритании и США, очевидно, боясь, что если он не сделает этого, Гитлер может заподозрить его в сговоре с врагами фюрера.

В сентябре 1940 года НКВД получило возможность узнавать о политике британского правительства изнутри, когда Джон Кэрнкросс стал личным секретарем лорда Хэнки, тогдашнего канцлера герцогства Ланкастер. Среди общественных деятелей Великобритании лорд Хэнки обладал самым большим опытом работы в комитетах Кабинета министров и Уайтхолла. С 1912 по 1938 год он был секретарем Комитета имперской безопасности, а с 1916 по 1938 год — секретарем Кабинета и многих его комитетов. С началом войны в сентябре 1939 года, Хэнки становится министром без портфеля в «Военном кабинете» Чемберлена, а в сферу его обязанностей входили разведывательные службы, о работе которых Хэнки составил два обширных доклада. Когда Черчилль сменил на посту Чемберлена в мае 1940 года, Хэнки потерял пост в «Военном кабинете» (в который изначально входили пять человек), но сохранил ранг министра в качестве канцлера герцогства Ланкастер, продолжая. получать все документы Кабинета, председательствовать на заседаниях многих секретных комитетов и контролировать разведывательные службы.

Через руки Кэрнкросса, как личного секретаря Хэнки, проходило так много правительственных документов, что передать даже малую их часть в НКВД он просто не мог. Однако Дмитрий Светанко, руководитель английского отдела Центра в конце 1970-х и начале 1980-х, говорил Гордиевскому, что Кэрнкросс передал «буквально тонны документов». Одним из первых документов, попавших в НКВД от Кэрнкросса, была примерно треть полугодового отчета Хэнки под названием «Оценка возможности войны», датированного сентябрем 1940 года, в котором был сделан совершенно точный прогноз о том, что планы Германии по вторжению на Британские острова не увенчаются успехом и Гитлер сосредоточится на операциях немецких подлодок против британского флота.

Среди комитетов, в которых председательствовал Хэнки, особый интерес для НКВД представлял Комитет по науке, который состоял из самых известных ученых Великобритании. Эти ученые встретились в октябре 1940 года, чтобы координировать применение научных знаний в период войны. Кэрнкросс постоянно держал в поле зрения Хэнки, который по-прежнему имел доступ к самым секретным документам «Военного кабинета». Когда постановлениями нового «Военного кабинета» в июне 1941 года была ограничена передача дипломатических телеграмм Хэнки, Кэрнкросс вместе с ним пожаловались непосредственно в Форин Оффис. Ограничения были быстро сняты.

Документы «Военного кабинета» и других источников, переданные Кэрнкроссом и другими советскими агентами, не убедили Сталина, что предупреждения Черчилля о планах Германии по нападению на СССР основаны на действительной опасности, а не на макиавеллиевском заговоре с целью рассорить Сталина с Гитлером. 3 апреля 1941 года Черчилль посылает Сталину новое срочное предостережение о подготовке Германией агрессии против Советского Союза на основе данных, полученных после расшифровки перехваченных немецких сообщений. Черчилль отметил, что данная «информация надежная и получена от заслуживающего доверия агента». Черчилль писал позднее, что посланное им предупреждение имело целью указать на его «особую значимость и привлечь внимание Сталина». Криппс, британский посол в Москве, справедливо опасался, что Сталин примет его за очередную провокацию. Черчилль был в ярости, когда узнал, что Криппс передал его письмо Сталину через Вышинского только 19 апреля. Опасения Криппса сбылись, и Сталин воспринял то послание именно как провокацию. Криппс потом жаловался: «Не только Сталин, но и Молотов всячески избегали встречи со мной, словно я был призраком смерти. Сталин… не хотел иметь ничего общего с Черчиллем и больше всего боялся, что в Германии узнают о его переписке с Черчиллем.»