Иероним выбрал хорошо обрезанное перо, обмакнул в чернильницу и стал крупно, красиво писать, стараясь выдержать стиль папских энциклик:
«Событие ужасное, говорить о котором отказывается язык, и писать о котором не поднимается рука, осознание которого ввергает в обморок, всего лишь мысленное воспроизведение которого вызывает рвоту, конвульсии и лопанье глаз, событие подлейшее и исполненное чудовищной наглости, деяние бесовское - и хуже ещё, за пределами бесовского, проклятое, отвратительное, сверхпреступное обнаружилось у нас, в массарском инквизиторском трибунале: один из наших работников, осквернив пресвятое имя католической Церкви, опачкав, растоптав и изгадив его, заявил нам о том, что святая римская инквизиция должна быть упразднена, распущена, уничтожена, а святые отцы, руководящие ею, обязаны быть преданными суду…»
ГНЕВ ОДИНОЧКИ
Спустя несколько дней аббат снова появился у дверей кабинета Вадара. Но двери оказались замкнутыми. Сидящий в небольшой приёмной брат Гуфий встал из-за конторки и поклонился.
– Где же Иероним? - спросил его аббат, безуспешно подёргав запертую створку двери.
– До завтрашнего вечера - он в провинции, - почтительно ответил Гуфий. - Составляет реестр еретиков- иудеев.
– Кто этот обвиняемый и где он находится? - спросил аббат, подав Гуфию лист бумаги.
Тот взял и вслух бегло прочёл:
– «Инквизиция везде и всегда преследует только свои интересы. В мире сложилось так, что на очень маленькое число богачей приходится огромное число бедных. Но, если обратиться к тем, на ком остановила свой смертельный взгляд инквизиция, мы увидим совершенно обратное: среди обвиняемых очень мало бедняков и, напротив, огромное число людей состоятельных. Деньги - вот истинная цель трибуналов, а вовсе не борьба за Веру и Справедливость.
Посмотрите, как много обвинено в колдовстве и сожжено красивых женщин - только потому, что их красотой преступно и тайно наслаждаются инквизиторы. Прошло несколько веков, и вот - во всей Европе не встретишь красивого женского лица! Заметьте: в Испании и Португалии почти нет процессов над ведьмами. Что же, там ведьмы отсутствуют? Почему? Вода там иная? Или там воздух иной? Нет. Просто там иной интерес у святой инквизиции. Там она занята преследованием богатых иудеев и мавров, пусть даже и перешедших в христианскую веру»…
Гуфий перестал читать, суетливо свернул трубкой лист и, не зная, что с ним делать, стал бегать взглядом по стенам приёмной.
– Откуда… Где ты это взял, брат Вениамин? - наконец спросил он.
– В протоколах. Кто этот обвиняемый и где он находится?
– Он… Он был до недавних пор в тайном узилище, но сейчас брат Иероним его перевёл в камеру-клетку. Это секретный узник, и все протоколы его допросов находятся у главы трибунала, а не в архиве, и про него запрещено говорить и произносить его имя.
– Мне нужно видеть его.
– Невозможно. И Сальвадоре Вадар запретил, и Иероним, уезжая, выставил возле входа в новую тюрьму круглосуточную охрану.
– Мне нужны все остальные протоколы его допросов.
– Но они… там. В кабинете. Который заперт. Вернётся Иероним - только тогда. Ключи - лишь у него и у Вадара…
– Вот как, - ответил, задумавшись, хмурый аббат. - А чьи приказания выполняют жители города?
– Того, кто несёт инквизиторский жезл.
– А где сейчас этот жезл?
– Так ведь там же, в кабинете Вадара. Он заперт…
– Это я уже слышал. Вот что, брат Гуфий. Ты помнишь, что я - официальный заместитель главы трибунала?
– О да, конечно, - склонился в низком поклоне Гуфий.
– И ты подчиняешься мне?
– Несомненно…
– Тогда слушай распоряжение. Я намерен инспектировать кандалы у заключённых и запоры на дверях камер.
– Кроме новой тюрьмы? - торопливо подсказал Гуфий.
– Кроме новой тюрьмы. Найди и приведи сюда кузнеца.
– Слушаюсь, брат Вениамин.
Гуфий торопливо ушёл, кляня себя за то, что попал меж двух огней, и так же торопливо вернулся. Вместе с ним пришёл бледный от страха кузнец.
– Вот, - отдуваясь, толкнул кузнеца Гуфий, - заместитель главы трибунала аббат Солейль.
Кузнец, громыхнув мешком с инструментами, повалился на колени и склонился, коснувшись лбом пола.
– Гуфий, - сказал аббат, - мне ещё нужен часовщик.
– Часовщик? - недоумевающе переспросил Гуфий.
– Да. Отыщи в городе часовщика и тоже приведи его сюда.
Гуфий, склонившись ушёл. Аббат, выждав время, подошёл к кузнецу, тронул его за плечо. Помог встать.
– Я, - сказал он как можно беззаботнее, - потерял ключ от своего кабинета. Ты своими инструментами сможешь открыть?
Кузнец, поняв, что его привели сюда не по обвинению в ереси, тяжело задышал, незаметно и быстро перекрестился. Торопливо подошёл к двери, посмотрел.
– Если, - уверенно сказал он, - аккуратно, без следов - то за полчаса. Если грубо - то за минуту, но тогда замок нужно будет менять.
– Давай грубо. Времени нет.
Через минуту, отложив в сторону молоток и кованную клешню, кузнец распахнул дверь.
– Подожди меня здесь, - сказал аббат и вошёл в кабинет.
Он прошёл к столу, сел в высокое кресло. Вытянул из стола ящик, второй. Нашёл, наконец, то, что искал. Поднял в руке и как бы взвесил в воздухе тонкий инквизиторский жезл.
В том же ящике лежало несвёрнутое письмо, и аббат машинально всмотрелся: «Событие ужасное, говорить о котором отказывается язык…»
– Вот, значит, как, - задумчиво произнёс аббат. И добавил: - Значит, до завтрашнего вечера?
Он решительно встал, вышел из кабинета и приказал кузнецу починить замок. Сам же торопливо покинул здание трибунала и вышел в город.
В своей объявленной войне безумного одиночки против великой, занявшей полмира «святой» инквизиции он воспользовался её же гнусной силой. Придя в торговую лавку суконщика, он, вытянув жезл, потребовал весь имеющийся в наличии чёрный шёлк. Потом переправил шёлк к нескольким портным и распорядился шить инквизиторские балахоны. Затем, зайдя в дом к одному из «родственников», приказал собрать десятка два человек. Когда светские помощники инквизиции собрались, он, подняв жезл, сообщил им, что готовится побег нескольких еретиков из тюрьмы трибунала. Нарядил «родственников» в инквизиторские одежды, вооружил их отобранными в магистратском цейхгаузе алебардами и привёл в трибунал.
– Ни с кем не разговаривать, - приказал он своим новобранцам, облачённым в чёрные балахоны, - поскольку здесь открыта измена. Слушаться только меня.
И выставил перед сверкающими в косых прорезях балахонов глазами папскую буллу о своём назначении заместителем главы трибунала.
