* * * Оттаяло и сердце от тоски. Как только побежали ручейки И снег слежалый облаком навис Над Зейзеральпом брезжущим и Флакком. Проснулись испарения земли, И русло все потоки обрели, Из Кастельругта в Эйзак, вниз и вниз, По склонам ниспадая и оврагам. Я слышу, как пичуги по лесам Вокруг Гауенштейна, там и сям, Уже, прочистив горла, издают Какие-то немыслимые трели От «до» и вверх — все выше, выше — к «ля», II так ноют, как будто вся земля, Все голоса ее, весь гам и гуд, По капельке слились в одной капелле. Оттаяло и сердце от тоски, Как только соловей из-за реки С неделю после пахотных работ У Матцена защелкал над лугами. Четырежды я видел их обряд, Где пара с парой, распушив наряд, Как кошки, затевали хоровод И пробовали землю коготками. А вы, кто зиму просидел в норе, Возрадуйтесь и вы своей поре, Которую несет нам месяц май, Оставьте ваши логова и норы! Ищите каждый пастбище свое — Ты, подъяремный скот, и ты, зверье,— Для каждой твари сыщется свой край, Где луг не мят и свет не застят горы! * * * «Ату их!»—Лионгарт фон Волькенштейн, И Освальд, и Георг фон Волькенштейн Так сорвались, оставив Грёйфенштейн, Что смельчаки от страха дали деру. Мы не дали опомниться врагам И по горам прошли, как ураган. К чему мечи и шлемы дуракам? Что им в обузу, нам придется впору! А их лачуги, утварь и зерно С полями мы спалили заодно, Ты, герцог Фридрих, наш должник давно,— Так расплатись сполна по уговору! От перестрелки звон стоял в ушах. Вблизи Раубенштейна в камышах Схватился кое-кто на бердышах И был пробит болтом из арбалета. Крестьяне из Сент-Йоргенской земли — Канальи! — нас едва не обошли, Но нам раубенштейнцы помогли — Да будет верной выручка соседа! Метание и гром, пальба и гам. Мышиный треск пошел по чердакам. А ну, на корм их красным петухам, Живее, рыцарь, смерть или победа! Уже зарнтальцы, йенцы, всякий сброд, Спешили с гор, а мельтенцы в обход, Но мы их силу в слабость обратили: Коней поворотили — и вперед! * * * Ну ладно, разойдемся спать! Слуга, свечу! Да проводи нас, Чтоб не споткнуться где неловко. Еще мы можем постоять, Как нас ни валит ночь-бесовка! И если поп какой иль тать Жен захотел бы испытать — Вот началась бы потасовка! Бокалы выше! Решено, В бутылях капли не оставим, Допьем, друзья, что не успели, И над собой увидим дно! Иль не мужи мы, в самом деле? Иль в руки отдает вино? А в ноги вступит — все равно: Тычками, а пойдем к постели. Куда спешить? Идем тишком. Уж коли прямо в дверь не выйдем, Так выйдем косо, как рубаки. О, черт! Что тут? Ведро с песком. Хозяин, где тебя собаки?.. Да мы свои. К чему тайком? Два пальца в рот — и языком, Как это делают поляки. Пусть первый — головой вперед Его тихонечко внесите — Почиет, как на поле воин. Кто богу славу воздает, Тому и бог — так мир устроен! А нас нелегкая несет. Хозяин, осторожно: лед! Держись, хозяин, пол неровен. Теперь, пожалуй, вкусим сна. Увидим, вправду ли, служанка, Ты по перинам мастерица. Солянка вышла солона, Да соль не сор, как говорится. Была и каша не жирна, Да не оставлено вина, Так что не следует браниться!
ГЕНРИХ ФОН МЮГЕЛЬН
* * * Говорила дама: «Ясный сокол На охоту дальнюю сорвался. Высоко он залетел, высоко, Да боюсь, чтоб в сети не попался. Я уж его холила-растила, Да не ладно путы отпустила, Потому раскаянье ревниво Обжигает сердце, как крапива. Знаю, знаю, утром или к ночи Возвратится он без промедленья, Только потеряет колокольчик Или обломает оперенье. Только вьюга по полю завьюжит, Только сердце о другом затужит,— Прилетит он вновь к своей пшенице, Если на чужую не польстится. Ах, когда б он кречетом назвался, А не ясным соколом проворным, Он всегда при мне бы оставался И сидел на жердочке покорно. Много ль толку от речной плотвицы, Если она удочки боится? И от птицы в небе проку мало, Как бы та высоко ни летала».
ГУГО ФОН МОНТФОРТ
* * * «Который час? Не близок ли рассвет?» — Я стражника спросил, и он в ответ Сказал мне: «Скоро утро. Но послушай, К чему о часе спрашивать дневном, Когда ты сам во времени ином? Ты лучше бы взглянул на путь минувший! Ты до полудня прожил на земле Свой век и скоро скроешься во мгле,— Воистину, твой срок еще не худший. Пока ты не забылся вечным сном, Подумай о прибежище ночном И отрекись, в ничтожестве заблудший!» Он так сказал: «Послушай мой совет: Тебе в земной юдоли дела нет, Одна душа твоя избегнет тленья. А красота и молодость пройдут, Поэзия твоя — бесплодный труд, Смерть уничтожит все без сожаленья. Так к господу молитвы обрати, А с ним и богородицу почти, Тогда ты ум проявишь, без сомненья. Над ней корона звездная горит, Моли ее — и Сын тебя простит: «О матерь божья, дай душе забвенье». «Ты, стражник, прав. Мне горек твой упрек,— Ответил я,— но если бы я мог Отречься, я не знал бы и упрека. И все же, стражник, на рассвете дня Чтоб не погиб я, разбуди меня, И я предстану пред очами бога. Кто знает, может, он меня скорей Благословит по милости своей — У господа щедрот господних много. О, дева непорочная, прости Грехи мои и с миром отпусти — Уже рассвет торопится с востока!»
