Что же до дальнейшего… Когда шотландцы уже будут торжествовать победу, стремительно явится герцог Глостер и одним ударом отобьет у них Нейуорт. Договор будет подписан, неугодный сэру Ричарду барон будет мертв, шотландцы – отброшены от границы, а крепость останется под могучей дланью английского льва.
Он снова снисходительно улыбнулся, но сэр Джон на этот раз остался спокоен. Возможно, эта интрига и неплохо продумана, однако Тирелл явно не знает, ради чего все это затевается. Но тот сейчас же разочаровал его:
– Я не знаю, стоит ли эта женщина таких жертв и усилий или она является всего лишь звеном в цепи деяний милорда Ричарда, направленных к высокой цели, однако герцог сказал: что бы ни случилось в Нейуорте, за ее жизнь вы, сэр Джон, отвечаете головой.
11.
Анна, молитвенно сложа руки, стояла перед изображением Девы Марии, помещавшимся в нише стены часовни. Нейуортская Богоматерь была вырезана из твердого дерева и раскрашена глянцевитой белой и голубой глазурью. Работа была грубоватой, однако сейчас, при колеблющемся свете одинокой лампады, Анне казалось, что изваяние порой оживает, покровы Девы вздымаются от дыхания, а голова кивает. И тогда, заломив руки, она принималась вновь и вновь читать «Pater Noster», но всякий раз сбивалась, доходя до слов «…socut et nos dimit-tibus debitoribus nostris»[55], ибо молитва ее становилась безжизненной, в груди все каменело и она испытывала прилив ненависти к тем людям, которые напали на ее дом, которые вот уже неделю без устали осаждают Нейуорт, изо дня в день повторяя отчаянные попытки взять замок штурмом.
И хотя каждый новый приступ удавалось отбить, а тела изрубленных шотландцев устилали рвы и откосы скалы вокруг Гнезда Орла, Анна не испытывала к ним сострадания. Вся душа ее, казалось, состоит из одной лишь жгучей ненависти, и она гордилась тем, что сама уложила из арбалета не одного негодяя, созданного «по образу и подобию Божию». Испытывая подобные чувства, грешно было молиться кроткой Богоматери, прося у нее милости и заступничества.
Анна прикрыла глаза. Она не могла лгать Пречистой. Но ей так нужно было ее покровительство, именно сейчас, когда на душе так неспокойно, когда новая беда ворвалась в ее жизнь. Ей бы хотелось молиться со смирением Молли или той же Агнес, дочери Гарри Гонда, которая по полдня, несмотря на то, что вот-вот должна была родить, простаивала коленопреклоненной на холодных плитах замковой часовни, обливаясь слезами и выказывая такое религиозное рвение, какого никто не ожидал в этой вздорной потаскушке.
Войдя сегодня вечером в часовню, Анна ощутила невольный трепет. Здесь уже собрались, преклонив колени, все женщины – начиная от последней крестьянки, пришедшей искать спасения за стенами замка, и кончая странноватым подростком Патрицией, которая, как казалось, больше верит в эльфов да горных духов. И лишь одна она, леди Нейуорта, словно забыла, что следует полагаться не только на свои силы, но и на волю небес.
Да, у нее было без числа забот, она чувствовала себя ответственной за каждого из обитателей замка и тех, кого привела сюда беда. Анна привыкла со всем справляться сама, в этом был корень ее спокойствия и гордости… Гордости… Нет, гордыни!.. Гордыни, в которой упрекал ее когда-то примат Англии Томас Буршье. Он и сам был грешником и предал ее, поверив речам Джона Мортона, нынешнего епископа Илийского, но он был всего лишь слабым человеком, и она давно простила его… Как и другого священника, своего дядюшку Джорджа Невиля, окончившего дни свои в нищете в глухом монастыре.
Но она не могла, как того требовало Писание, прощать тех, что явились разрушить ее дом и сейчас стояли под стенами Нейуорта, ибо в ней все клокотало от ненависти, и ее молитва была бы ложной: «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus debitoribus nostris»[56].
Анна сжала кулаки от злости на свое упрямство. Нет, ей не дано сломить самое себя. Гордыня… Возможно, и в самом деле она не может совладать с нею. Истинно сказано:
«Она прирастает к человеку, как вторая кожа, и таких Христос не может спасти». Сколько раз, работая вместе со всеми в маслобойне или на кухне, в коптильне или в ткацкой, она твердила себе, что наконец-то освободилась от нее. Но нет! Ее грех состоял в том, что она всего достигла своими руками, своей любовью и самоотречением. Она гордилась тем, чему научилась, и даже сейчас, перед ликом Девы Марии, гордилась тем, что убивала людей, которые стали ее врагами.
Анна поднялась с колен и беззвучно вышла из часовни. Узкая каменная лестница вела в темноту, но на площадке перед дверью было небольшое двустворчатое оконце. Анна распахнула его и вдохнула сырой ночной воздух, в котором, несмотря на прошедший дождь, чувствовался запах гари и кипящей смолы. На стенах сквозь мрак едва угадывались силуэты дозорных.
Приподнявшись на носках, она заглянула в темный провал двора, где даже ночью поддерживали небольшой огонь под котлами – на случай нового штурма. От сырых дров валил едкий дым, и сумрачные силуэты дремавших у огня воинов казались тенями из ада, усталыми, хмурыми, озлобленными.
«Я, наверное, ничем не отличаюсь от них», – подумала Анна. Прислонившись виском к холодному камню оконной ниши, она вдруг вспомнила, что сегодня Иванов день. К горлу подступил ком. Как прекрасен был этот день в минувшем году! Церковь святого Катберта в долине украсили цветами и фруктами, в ней собрались люди со всей округи на праздник первого снопа. Отец Мартин отслужил торжественную мессу, а затем прямо на берегу ручья, на утоптанной площадке расставили столы, на которых высились горы еды: кровяные и копченые колбасы, блюда говядины с тушеной капустой, свинина на ребрышках, румяные тушки каплунов, запеченная в тесте рыба с приправами, сладкий крем, яблочный сидр, пенистый эль и даже бочонок темно-красного бордоского вина из погребов Нейуорта.
А какой пирог они испекли вместе с Молли, как красив он был, со своей румяной золотистой корочкой, возвышаясь на самом длинном из столов! Когда же его разрезали, то оттуда вылетели десятки настоящих синиц, и все смеялись, а дети прыгали и визжали от восторга.
Сколько было шума, сколько веселья!.. Каждый стол был украшен снопом, перевитым яркими лентами, и все пили за новый урожай. А вечером развели костры, и все плясали вокруг них. Парни и девушки прыгали через огонь. По поверью, считалось, что так можно изгнать злых духов, это шло еще от языческих времен, но отец Мартин отнесся к этому благожелательно и даже сам, подобрав рясу, прыгнул через костер рука об руку с хорошенькой крестьянской девушкой, отчего Молли вдруг не на шутку расстроилась и убежала в замок, который темной громадой высился над расцвеченной огнями долиной.
