Читаем без скачивания Без Поводыря - Андрей Дай

Император даже принял у себя Вильгельма Первого и Наполеона Третьего, и в ходе продолжительной беседы попенял последнему на то, что тот привечает у себя в стране беглых террористов и разбойников из западных губерний Российской Державы. Кроме того, пользуясь неловкостью, которую испытывал племянник Великого Бонапарта, Александр смог заручиться поддержкой Франции в переговорах по итогам Австро–Прусской войны. Вильгельм же, следуя советам Бисмарка, и без того не возражал наградить Россию новым территориальным приобретением. Вена же, как бы ее не науськивал Лондон, какое бы участие в судьбе империи не обещал, желала только одного: скорейшего мира. Франца Иосифа куда больше волновала вспышка сепаратистских настроений в Венгрии, чем будущее крошечной провинции на востоке.

Властелины трех государств договорились о продолжении переговоров — на этот раз в Берлине, и тремя днями спустя, Александр уже ехал в Гавр, где его ждал русский винтовой фрегат «Александр Невский».

Уже в порту государю стало хуже. Раны на ногах продолжали кровоточить, и его стали беспокоить столь резкие боли в животе, что врачам пришлось давать своему царственному пациенту опий.

История повторялась. Как и несколькими годами ранее, когда цесаревич падал в обмороки от болей в спине, весь Петербург об этом шептался на каждом углу, но по стране информация не расползалась. Так и теперь. Александра привезли в столицу его империи в бессознательном состоянии. В Зимний срочно были вызваны Здекауэр, а днем позже и Пирогов. Об их страшном диагнозе мне стало известно из очередного письма Елены Павловны, с как всегда точным и пугающим комментарием: «молись, Герман, о здравии сего великого человека, ибо с его уходом могут наступить печальные времена». Привожу приговор двух знаменитых врачей дословно, потому как даже в общих чертах не возьмусь своими словами объяснить недоступное моему разуму. «Косое ранение стенки живота, вызванное снарядом, приведенным в движение могучими силами, не смотря на внебрюшинный ход пули, привело к тяжелому ушибу обеих кишечников, с частичным некрозом их стенок и очагами перфоративного перитонита».

В редкие часы просветления, когда действия наркотика прекращалось, а боль еще не начинала царя беспокоить, в присутствии большей части Семьи, Александр признал свою временную неспособность к управлению Державой, и назначил Великого князя Николая регентом Российской империи. Однако, учитывая младые лета старшего сына, наказал ему прислушиваться к советам министров и членов Государственного Совета. И уже на следующий день в мой кабинет принесли телеграфную депешу подписанную Николаем, коей я назначался исправляющим должность наместника Западной Сибири. А так же ответственным за благополучное переселение в Санкт–Петербург Великой княгини Марии Федоровны с ребенком и двором.

Я тут же засел за написание программы всестороннего развития родного края. Потому, что умею понимать намеки, и видеть писанное между строк. Это только кажется, что на пост начальника целым генерал–губернаторством всегда назначают с неким испытательным сроком. На самом деле — это не так. А в моем случае — совсем не так. Обычно испытывается не только и не столько способность некоего чиновника к исправлению возложенных на него обязанностей. Гораздо большее внимание уделяют способности быстро разобраться и принять дела, вникнуть в основные проблемы, и, главное — умению принудить местный аппарат к исполнению прихотей нового руководства. И ничего из этого в отношении меня не имело смысла. Я и так уже долгое время управлял гражданским правлением края, и мог поведать о положении дел в Сибири куда больше любого из моих губернаторов.

Тем не менее, одним из первых циркуляров регента меня назначили лишь временным начальником. Если это не прямой намек на скорый мой переезд в столицу, то я совсем ничего не понимаю в людях. Потому и сел за написание обширного плана по дальнейшим преобразованиям, чтоб оставить этот труд следующему наместнику.

Пришедшее в конце сентября письмо от Николая, в котором он кроме поздравлений нас с Наденькой с рождением сына и тревогами по поводу зимнего путешествия Дагмар с маленьким Александром на запад, еще и настоятельно рекомендовал последовать его, цесаревича, примеру и подыскать себе надежного и трудолюбивого Председателя Главного Управления, с тем чтоб «очистить руки от каждодневной бумажной волокиты и устремить все помыслы только к Славе России». На языке городских обывателей это значило: «ищи преемника»!

Как вы должно быть уже поняли, наш с Надей сын родился в сентябре 1866 года. Шестого числа, если быть точным. Здоровый, крепкий мальчик. Ни рост, ни вес акушеры сообщить не смогли, и очень удивились моему требованию предоставить такую информацию. Потом удивился и весь город. Когда при крещении я настоял, чтоб ребенка записали Германом. Германом Германовичем Лерхе, едрешкин корень. А не каким‑нибудь Николаем или Александром, как того все ожидали. Откуда им знать, что давая такое имя новорожденному, я надеялся… ну не то что бы долг отдать владельцу своего нового тела. В конце концов, это не я, а Господь Всемогущий выбрал для меня новую оболочку! Но почтить память того, настоящего Германа… Герочки, хорошего, в общем‑то, человека, я посчитал себя обязанным. Надя не возражала. Она после родов вообще стала какой‑то… мягкой, податливой, что ли.

Я старался каждый вечер проводить несколько часов в ее комнатах. Просто сидеть, разглядывая спящего хрупкого человечка, которого, не то что на руки взять, дышать‑то в его сторону было страшно. Или тихонько разговаривать с супругой о всяких мелочах. Совершенно забросил ставшие вдруг мелкими дела, отменил намеченные поездки. И много думал о будущем. Не о том, которое оставил в прошлой жизни. О другом. Где были я, маленький Герман и Надя.

В ноябре отправил пухлый пакет с «Программой регионального развития» и запросом о намерениях цесаревича относительно практически достроенного здания резиденции наместника. Каково же было мое… всех в крае жителей, удивление, когда из столицы пришел манифест, подписанный Николаем и председателем Госсовета, Великим князем Константином, об учреждении в Томске Императорского Сибирского университета, и о передачи земельного участка и здания дворца наместника новому высшему учебному заведению.

Томск ликовал неделю. В столицу Сибири, после публикации манифеста в газетах, съезжались люди со всех соседних городов. Магистрат устроил настоящее празднование, с военным парадом, оркестрами на площадях и салютом.

И снова меня эта суета почти не затронула. Кроме столь резонансного документа, в прибывшем с фельдъегерем пакете были еще и бумаги, утверждающие все, представляете! все мои предложения. И концепция развития края, все мои предполагаемые назначения должностных лиц. А кроме того, в отдельном конверте, довольно лаконичное личное письмо Никсы, в котором он спрашивает… Господи! Регент Империи спрашивал меня, готов ли я покинуть любезный моему сердцу Томск, и отправиться служить в Санкт–Петербург!

Еще, Николай давал слово, что отпустит меня обратно в Сибирь, или вообще с государевой службы по первому же моему требованию. Фантастика. Помню, я подумал тогда, что этот молодой человек имеет все задатки, чтоб сталь поистине Великим Государем. Хотя бы уже потому, что на такое вот послание невозможно ответить отказом.

Но и на этом регент не остановился. Писал, что был бы счастлив, если бы моя супруга, Надежда Ивановна, нашла в себе силы сопровождать Минни в трудном путешествии в Россию. Что понимает, как это должно быть тяжело — решиться за такой шаг, всего спустя несколько месяцев после рождения ребенка, и как сильно мы будем волноваться о том, чтоб зимний тракт не повлиял на здоровье маленького Германа. Но, забивал последний гвоздь, он не сомневается, что под моим попечением все закончится благополучно. Тем более что ни каких определенных сроков, к которым следует прибыть в Петербург никто и не смеет устанавливать.

В середине декабря, сразу же после скромного празднования моего дня рождения, оставив край в руках Родзянко, Фризеля и Деспота–Зеновича, мы отправились на запад.

Особенно не торопились, пережидая ненастье на станциях. До границы уральского генерал–губернаторства нас провожали полсотни казаков, что тоже не добавляло каравану скорости. Но к Рождеству уже были в Екатеринбурге, где, как говориться — «с корабля» попали сразу на бал. Правда, я развлечениями не злоупотреблял. Во–первых, было совершенно не интересно. Торжества были в честь цесаревны, и меня мало касались. Во–вторых, просто устал. Дорога, особенно такая — она, знаете ли, выматывает.

Радовало хотя бы то, что Дагмар… гм… сменила гнев на милость. Сначала Великая княгиня стала зазывать в свою огромную карету Наденьку с маленьким Герочкой, чему и моя супруга была рада. Дормез Минни немедленно наполнялся каким‑то мало вразумительным сюсюканьем и чириканьем вокруг детей. После, уже после Колывани, во время остановок на станциях заметил, что принцесса все чаще стала со мной заговаривать. Причем, вполне благожелательно.