‒ Да в гостинице он, говорю тебе!.. Я ходил к нему. Никаким шмоном его там найти не могли.
‒ Когда ходил?
‒ Недавно. Сразу после звонка девчонки.
‒ А почему камушки не отдал?
‒ Он сказал, чтобы у меня пока были. Не до них ему сейчас.
Кажется, поверил теперь. Хотя виду не подает, ‒ все как бы недоверчиво ухмыляется.
Лишь бы поверил. Лишь бы с кольца снял, а там… или он, или я, а еще лучше ‒ оба… Обязательно оба, ‒ он уже не сможет смотреть в глаза своей дочери…
Белобрысый посмотрел на часы, бросил взгляд на Светланку.
‒ Ну что ж. Проверить недолго. И для девчонки вполне терпимо. Как раз оклемается, да и кишки совсем успокоятся, в самый раз будут. Рассказывай, где он там устроился. Но если туфта окажется… назад я еще и с твоей женушкой вернусь. И пацаненком. Такой спектакль здесь устроим, что жалеть уже поздно будет. Мое доверие потерять ‒ очень дорого стоит.
‒ Я не знаю, где он там. Он сам выходит. Так договорено было.
Поверил. Вот теперь точно поверил. Даже встал с мяча и подошел на расстояние вытянутой ноги.
‒ Откуда выходит?
‒ Не знаю. Он из-за здания появляется. Я должен на скамейке сидеть, перед фасадом. Ему, видимо, кто-то сообщает, что к нему пришли. Я тот раз около сорока минут сидел, ждал.
‒ Ты и раньше туда приходил?
‒ Нет.
‒ А когда же такой договор между вами появился?
‒ За неделю до этого. Он сам мне позвонил и проинструктировал.
Он задумчиво прищурил глаза, как бы что-то рассчитывая в уме.
‒ Ты ничего не путаешь?
‒ Нет. Не путаю. Не в моем положении что-то путать.
‒ Это уж точно, ‒ присел он на корточки, покачал головой и пристально посмотрел в глаза Виктору. И оказался настолько близко, что до него легко можно было достать ногой. Будто специально провоцировал.
В его взгляде легко читалось ощущение умственного превосходства, а на лице играла снисходительно-издевательская ухмылка разоблачителя:
‒ Но все-таки путаешь. Радикально путаешь. Не созрел, значит. Еще подумать придется…
И Виктор таки не выдержал.
Подтянувшись руками, мгновенно подскочил, и резким движением послал ногу в направлении ненавистной физиономии, собрав все силы для одного единственного, для смертельного удара…
И промахнулся.
Его противник изящным, хорошо заученным движением опытного боксера легко уклонился от удара, не снимая улыбки с лица. А Виктор, дернувшись на цепи, снова упал на пол и застонал от отчаяния и боли.
‒ Салабон, ‒ презрительно выговорил бугай, играя своими кулачищами, рефлекторно принявшими исходное положение для нанесения ответных ударов.
Но бить не стал. Вежливо посоветовал:
‒ Отдышись. Сейчас спектаклю смотреть будешь.
Сквозь какую-то пелену Виктор видел, как он сбросил к стене туфли, стянул носки, снял брюки, аккуратно уложив их на скамейку у стола, затем так же неторопливо снял футболку и плавки с нарисованным на мотне мохнатым пауком. Его обвислый член тоже показался ему паучьим…
Передвинул ногами матрац к Виктору на минимально допустимую дистанцию, прикрыл одеялом. Другие одеяла разложил рядом, накатил туда кожаную грушу и мячи, расположив их в заранее задуманном порядке. Отодвинул кресло от стены и тоже набросил на него одеяло. Затем осмотрел все еще раз, будто примеряясь к чему-то. Подправил кресло, матрац, один из мячей.
Открыл нижний ящик стола и стал извлекать оттуда какие-то металлические и пластмассовые инструменты, таинственно и многозначительно при этом подмигивая в сторону Виктора. Затем перенес их и разложил на полу возле нар. Потом вытащил из ящика на нижней полке стеллажа телекамеру и установил на стол, тщательно вымащивая ее в определенное положение. Рядом уложил несколько штук запасных кассет.
И потом включил еще одну лампу, висящую на кронштейне над столом. От внезапного яркого света все прижмурились.
‒ Ну вот. Все, кажется.
Включил телекамеру на запись и пошел к нарам.
Светланка все это время лежала, скорчившись, и с ужасом наблюдала за происходящим. Инстинктивно попятилась от него, когда он подошел к краю нар. Он потянулся за нею, прихватил за футболку и легко подтянул к себе. Грубо схватил одной пятерней за волосы, другой обхватил подбородок, высоко подняв к себе ее лицо. Лизнул языком ее губы и сказал:
‒ Правила такие: брыкаться разрешается всем, чем угодно, ‒ и чем сильнее, тем лучше. Окромя зубов. Только сосать, поняла? Не дай Бог, попробуешь укусить, ни единого зуба не оставлю. Будешь шамкать потом, как старуха. А в конце спектакля и матку выверну наизнанку. Вот этой рукой, видишь? Я умею.
Отстегнул сцепку наручников и грубо стянул с нее футболку. Затем снова ухватил за волосы и подтянул ее лицом к своей промежности, выпятив висящий отросток.
‒ Давай, бери. Для знакомства.
Она стала упираться освобожденными руками в его бедра, а он, довольный этим, подхватил свободной рукой ее за подбородок и стал тыкать своим концом в ее губы.
Свет почернел, с потолка на виски и затылок опустилась невыносимая тяжесть и Виктор буквально физически ощутил, что сходит с ума…
Прости меня, доченька… Прости, если сможешь…
Как сквозь сонный дурман он слышал ритмичное мычание насильника, чмоканье Светланкиных губ и периодические звуки позывов на рвоту.
‒ Ну вот, молодчинка деточка, из тебя сегодня будет толк, теперь пошли к папашке поближе, а то ему ничего почти не видно.
Он сгреб девушку рукой, словно куклу, и понес к матрацу, лежащему перед Виктором.
Она лишь чуть-чуть попыталась отбиваться совсем ослабевшими ручонками, а затем обмякла и, когда он опустился с нею на матрац, уже не делала ни единого сопротивительного движения, полностью отдавшись неизбежному. Глаза ее были закрыты, на лице застыла жалобно-страдальческая гримаса, а из уголков рта блестели обильные потеки слюны.
‒ Эй! Открывай глаза, смотри сюда, чего скрутился, как презерватив. А ну открой зенки!
И Виктор, ничего уже не соображая, почему-то повиновался. Он уже не чувствовал себя живым, даже бывшим человеком себя не ощущал. Он превратился в мясо, сплошной кусок видящего и слышащего, но уже неживого мяса, насквозь пропитанного одними и теми же словами:
Прости, девочка моя, прости…
Он видел гладкие округлости дочкиных ягодиц, высоко поднятых над какой-то черной кожаной тушей… широко разведенные ноги с чуть согнутыми коленками, зависшими в воздухе… чужую квадратную голову, качающуюся над ее промежностью, лижущую ее языком, хватающую губами ее выпуклости, проникающую языком то в ее разошедшуюся щелку, то в анус, почему-то то сжимающийся, то легко раскрывающийся и пропускающий вглубь себя этот длинный язык…
