Читаем без скачивания Гусман де Альфараче. Часть вторая - Матео Алеман

Итак, мы зажили сами по себе, под собственной вывеской. Приезжий кабальеро всячески мне угождал, а я всячески третировал торговца платьем. Первого я привечал, от второго стремился отвязаться и наконец объявил ему напрямик, что купил дом именно для того, чтобы быть в нем хозяином и чувствовать себя свободно: хочу сижу одетый, хочу — раздетый. И просил его впредь являться в гости лишь в такое время, когда мне угодно его принять, a не тогда, когда ему вздумается вспомнить обо мне. Ни я, ни моя жена не можем быть постоянно наготове и в полном параде на случаи нежданного визита.

Он так обиделся, что больше мы его у себя не видели. Встречался он теперь с моей женой лишь благодаря посредничеству своей приятельницы, нашей бывшей квартирной хозяйки, в ее доме, да и то крайне редко, когда жене моей, по ее словам, удавалось улизнуть туда незаметно. А поскольку наш новый друг был щедр и расточителен, я не мог ответить нелюбезностью; он шел к цели семимильными шагами и чем быстрее к ней приближался, тем быстрее мы с женой обрастали новыми перышками. Так обстояли наши дела. Жена моя встречала его весьма приветливо, ибо осталась без прежнего поклонника, а он так высоко ценил всякий, даже самый малый знак расположения, что готов был оплачивать его на вес золота.

Мы стали большими друзьями; он пригласил меня к себе, а затем испросил позволения послать ко мне на дом несколько изысканных кушаний, которыми меня угощал. Слугам же отдал приказ оставить у нас не только яства, но и блюда, на которых они были уложены, хотя вся эта посуда была из чистого серебра. Я отнюдь не был раздосадован; досадно было лишь то, что он поступает слишком открыто; ведь всякому ясно, что такие подношения делаются неспроста и не ради моих прекрасных глаз.

А ведь я ловко устроился: богач задаривает мою жену, а я знать не знаю, с какой это стати. Я был очень доволен; не я один так делал. Лгут мужья, которые уверяют, что им подобные положения неприятны: если бы им в самом деле было неприятно, они бы этого не допускали. Я разрешал жене принимать подарки и уходить из дому и радовался, когда она возвращалась в новом платье, с дорогими безделушками и приносила с собой вкусное угощение; бесстыдство мое доходило до того, что я ел принесенные лакомства и смотрел сквозь пальцы на ее похождения. Таков был я; но многие ничем не лучше. Нечего показывать на меня пальцем и прикидываться чистюлями: я вижу их насквозь, да и не я один. Мерзко было лишь то, что, когда я проходил по улице, нарядно одетый, с расшитой драгоценными камнями лентой на шляпе, за спиной у меня перешептывались, да так громко, что я слышал каждое слово: «Взгляните, какие красивые блестящие рога выросли на голове у Гусмана!» И многие, говорившие так, завидовали мне, а остальные не замечали, что у них на лбу такое же украшение.

Наш чужеземец купил нас окончательно и взял себе такую власть, что воля его стала для нас законом. Но я по-прежнему делал вид, будто мы просто добрые друзья и честь жены выше подозрений. Богатства мои между тем росли как по волшебству. В доме появились зимние и летние настенные ковры, брюссельские покрывала, золотая парча, расшитые серебром чехлы, пологи над кроватями, перины, пышные ковры на полу, достойные украшать жилище знатного сеньора. Кухня и все порядки в доме были такие, что не могли обходиться дешевле чем две тысячи дукатов в год.

А если мне приходила охота совсем вскружить голову нашему покровителю, — что я нередко делал, особенно по праздничным дням, — то после обеда я приказывал подать гитару и говорил жене: «Прошу тебя, Грация, спой нам что-нибудь». Только с моего позволения она осмеливалась петь в его присутствии. И хотя не сомневалась, что я все вижу и понимаю, но всегда оказывала мне уважение и старалась не делать при мне ничего такого, что вынудило бы меня рассердиться.

Все трое понимали друг друга, но не подавали вида. А тем временем мы прибирали к рукам блестящие эскудо этого блестящего сеньора. Я жил по-королевски. Серебро было разбросано по всему дому, сундуки ломились от шелковых покрывал и всякой одежды, тканей, расшитых золотом и серебром, во всех ящиках лежали драгоценные безделушки и украшения. Теперь было на что играть, и никакие ставки меня не пугали. Зато влюбленные пользовались полной свободой. Когда я чувствовал, что мое появление неуместно, — а на это указывала запертая дверь, — я проходил мимо и не возвращался домой до положенного срока. Открытая дверь давала понять, что мой друг и моя жена заняты невинной беседой; тогда я входил, и мы втроем дружески болтали.

Суди сам, это ли не счастье, не покой, не благополучие? Это ли не улыбка судьбы? И что же: кончилось оно скверно, как и следовало ожидать. Худые пути не приводят к добру. Думаю, что ни один мореход, бороздящий сии широты, не избегнет свойственных им бурь. Прослышав о столь редкой красоте и столь нестрогих нравах, некие знатные и могущественные кабальеро решили явиться за своей долей. Начались прогулки под окнами, посыпались любовные записочки. И хотя, сколько мне известно, жена моя на них не отвечала, не допуская ничего такого, что могло бы показаться обидным нашему покровителю, он и сам чувствовал, что его соперники богаче, знатнее и блистательнее его. Он стал ревновать и лишился покоя.

Поначалу он пытался соперничать с ними, делал огромные траты, осыпал нас богатейшими дарами, стоимость которых доходила порой до нескольких тысяч дукатов, но вскоре убедился, что не в силах сопротивляться. Хотя никто его к тому не принуждал, он без всякой причины и без дальних размышлений оставил поле боя, уступив его призраку надвигавшейся опасности. Сколько раз дивился я поступкам этого дуралея, позволившего себя обобрать ради удовлетворения низменной страсти, заплатившего за это столь непомерную цену и пожавшего одни лишь огорчения и обиды! Я смеялся над ним и его глупостью: ведь стоило последней из моих служанок явиться к нему и потребовать самого дорогого подарка, он отдавал ей, не задумавшись, любую вещь, и в то же время отказался бы подать убогому нищему милостыню Христа ради.

Всем нам досталось по заслугам. Приезжий сеньор, обогатив нас, обеднел; мы же, по своему неразумию, тоже не сумели сохранить богатство и погубили самих себя. Он начал от нас бегать, а соперники его, видя, что путь свободен, совсем перестали стесняться. Чем знатнее сеньор, тем меньше он способен стерпеть в чем-либо отказ. Он желает, чтобы все живое ему покорялось ради одного того, что это он. Мне не раз хотелось спросить кого-нибудь из таких господ: «Сеньор, разве я тебе должен деньги, разве ты мне что-нибудь давал или в чем-нибудь помог? С чего же ты взял, что я обязан служить тебе делами, словами и даже помыслами?» А если такой господин и швырнет тебе какой-нибудь пустяк, то после старается оскорбить своей холодностью, своей надменностью, словно ты перед ним так виноват, что тебя казнить мало.

Господа эти были столь несдержанны, вели себя так развязно, что нами наконец заинтересовалось правосудие. Скандальные слухи дошли до некоего могущественного судьи, который решил последовать примеру льва, вошедшего в долю с другими зверями: когда они поймали оленя, он забрал себе всю добычу. Так поступил и этот судья. Для начала, чтобы иметь приличный предлог, он поднял шум и пригрозил нам судебным преследованием. Узнав об этом, я отправился в суд с жалобой на незаслуженную обиду. Ему же только того и надо было. Он принял меня весьма любезно, усадил рядом с собой, начал расспрашивать, откуда я родом. Я отвечал, что из Севильи.

— О! — воскликнул он. — Из Севильи! На земле нет места прекрасней, — и принялся рассуждать об этом городе, превознося его до небес, словно это должно было мне польстить. Затем он спросил, кто мои родители.

Я назвал их, и судья поспешил припомнить, что водил с ними знакомство и дружбу. Рассказал мне, кстати, о тяжбе, которую будто бы помог им выиграть, и выразил уверенность, что матушка моя еще жива. Любезность его не имела границ; я даже подумал, что вскоре, пожалуй, окажусь его близким родственником! Он приводил такие подробности из жизни моих родителей, что я бы этому не удивился; а про себя думал: «Кто облечен властью, тому все можно!» И вспомнил про одного судью, который славился своей суровостью; когда он, как полагается, давал отчет об исполнении своих обязанностей, его ни в чем не смогли упрекнуть, кроме излишней приверженности к женскому полу. Он же в ответ на этот упрек отвечал: «Когда я принимал должность, мне наказывали только исполнять службу, что я и делал. Вот устав, который был мне вручен; прочтите его от корки до корки и укажите место, где говорилось бы, что я обязан блюсти целомудрие». Они думают, что раз это не записано в уставе, то и не входит в их обязанности, пусть хоть весь город от них волком воет.

Некий судья растлил чуть ли не тридцать девственниц, в том числе дочь одной бедной женщины. Убедившись, что зло содеяно и девичья честь погублена, старуха умоляла хотя бы вернуть ей дочь, чтобы слух о ее позоре не разнесся по всему городу. Судья вынул из кошелька восьмерной реал и, вручая ей, сказал: «Голубушка, мне о вашей дочери ничего не известно. Вот вам восемь реалов, закажите на эти деньги восемь молитв святому Антонию Падуанскому: может, он пособит вам разыскать пропавшую дочку».