— А где вчера были?! — по-мордовски крикнул вциковский мордвин ему.
Но благообразный крестьянин, недоумевая, оглянулся на товарищей и не ответил. Кузьма сказал:
— Он вить не мордва… из русских…
— Ка-ак из русских?!.
— Все пятнадцать человек — рассейские и по-мордовски ни шиша!
Мордвин из ВЦИКа натянул зачем-то фуражонку на лоб, хлопнул портфелем по ляжке и вздохнул:
— Вы попросту хотите утопить меня?!
— Зачем же… Просются. Всю ночь упрашивали взять… Спокою не дают…
Из нарядной выглянул вчерашний секретарь, в пенсне, и крикнул вциковскому мордвину:
— Товарищ! Вас желает видеть Смитт… Ведите их… Но почему же, граждане, так много? Я же вам вчера сказал?.. Впрочем, они по-русски ничего не понимают.
Мордва рванулись, как на приступ, и вместе с русскими поволокли ходатая в приемную.
Товарищ Смитт, высокий, с лысиной, в очках, стоял в дверях своего кабинета и сурово встречал просителей. В руках был список.
— Что еще за нация у нас тут открывается?.. — сказал он хмуро.
— Мордва, товарищ Смитт.
— Но автономного объединения у них нет, кажется?
— Да нет, товарищ Смитт.
— Ай, яй, яй!.. Как темны мы еще!.. — качнул он головой. — Под самой под Москвой, оказывается, еще нацмены, но главное, и по-русски даже не умеют!
Вциковский мордвин побелел, как редька, прогундосил что-то в нос…
— Как мы еще темны… Как некультурны! — подходил к мордвам товарищ Смитт и обратился к благообразному крестьянину с кошелкой за спиной.
— Какой губернии?.. — спросил он, пристально глядя в расширенные синие глаза ободранного старика, который был русским.
Тот затряс седой бородкой и с усилием держал кривившиеся губы, но молчал…
— Волости какой?!. — спросил громче Смитт, как у глухого.
Тот опять ни слова.
— Ах, несчастный!.. — вздохнул товарищ Смитт.
И, обратившись к вциковскому мордвину, сказал:
— Спросите их по-своему, — знают они, кто с ними разговаривает?
Вциковский мордвин стер пот ладонью со щеки и по-мордовски гаркнул в сторону Кузьме:
— Азыйсть тейнза лемнц![6]
Все загалдели враз, послышались слова: «Товарищ Смитт!»
— А сколько их всего? — спросил Смитт мордвина.
— Три… Сорок пять, — хрипнул тот.
— Ах, как некультурны мы!.. — вздохнул товарищ Смитт и, покачивая головой, направился к себе.
— Соедините Замнаркомпуть товарища… — вздохнул Смитт в телефон. — Это вы?.. Я Смитт… Мое почтение… Вот тут, знаете ли, у меня открылись еще сорок пять нацменов… Как их… там… мордва… мордва… Оборваны, голодные, ужасно выглядят… Но, главное, не говорят по-русски… Нельзя ли сделать личное мне одолжение — отправить их домой?.. Будьте так добры… устройте для меня. По-русски, главное, ни слова… Просто жаль смотреть… Детишки там у них… Ужасно… Да… Ну, что ж поделаешь? Крестьяне… Из Пензенской губернии…
И дальше в этом же роде…
— Ну, все, что от меня зависело, я сделал, — обратился Смитт к ходатаю из ВЦИКа, — там напишет секретарь бумажку… До свиданья.
Вечером того же дня, перед открытием очередного заседания президиума ВЦИК СССР, товарищ Смитт, наливая воды из чистого хрустального графина, рассказывал соседу про мордву.
— Прямо жалость, знаете ли… Не окраина, Якутия там или что, а тут, под самой Москвой, — и ни бельмеса по-русски…
— Ну, положим, говорить по-русски, вероятно, даже хорошо умеют? — недоверчиво сказал сосед — нарком из рабочих.
— Вот в том и дело: я через переводчика объяснялся с ними! — воскликнул Смитт, вытирая седые усы платком.
А в это время в прицепной теплушке ехали домой мордва и русские, веселые, довольные: и вциковским сородичем, и Смиттом, и Калининым. Но Кузьма нет-нет, да вспоминал:
— Первеющий наш благодетель — жулик! Ну, хороший парень, хошь и раздевает буржуев. Не надоумь он, так бы и сидели до сих пор в Москве… А русские все удивлялись:
— Ну и проклятая власть! — ругался незлобливо благообразный русский крестьянин. — Вить сроду я не думал — выйдет так. А тут на старость вот в нацмены ихние исделали… Нарочно мы все, русские, в сторонку встали, дальше, а он, черт, смотрю, идет прямо ко мне. — «Какой губернии, грит?» Ну, думаю, сейчас всех погублю, не выдержит язык мой, ляпну! Нет, бог спас. Ну, для мордвы несчастной снисходительство! Нацмен, грит… Ну и власть.
— А што ты думаешь, дед? — говорил Кузьма, владевший русским языком не хуже старика, — Власть настоящая, своя. Допрежь ты земского начальника обвел бы так? Ни в жисть… А это сразу видно, мужики, свои… Теперича, пожалуй, я поверю коммунисту, хошь бы он злодей был лютый. Есть мужичье сердце в ем по-настоящему. Имеется… Приедем, порасскажем… К самому Калинину наперли, всю Кремлю их большевицкую узнали что и как… В порядке власть, — грешить тут нечего, ребята, зря.
Взвыл паровоз протяжным воем, стал сморкаться. Поезд подходил к какой-то станции.
— Ну, чайком, ребята, побалуемся али как? — спросил Кузьма.
— А што в своей державе сумлеваться?! — засмеялся кто-то. — Чайком не чайком, а кипяточком можно…
В темноте вдруг заиграла вятская гармошка с четким кудреватым перебором…
Это был заяц, принятый мордвой в теплушку на два-три пролета за осьмушку табаку.
Примечания
1
Кандидат в мастера спорта.
2
С похмелья (арго). Прим. ред.
3
«Стенолаз», «ликер шасси» — тормозная жидкость, смесь глицерина и спирта.
4
Медицинский вытрезвитель.
5
В мордовском языке нет слова «вы» в смысле обращения к другому человеку.
6
Назовите ему его фамилию
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
