Читаем без скачивания Власть волшебства - Андрей Смирнов

У Гасхааля было много врагов, и многие желали ему конечной смерти, но были враги, которые, безусловно, выделялись из общей массы. И первым в числе тех, кого выделял сам Гасхааль, был лорд по имени Келесайн Майтхагелл, Повелитель Молний. Некогда ему удалось привести Гасхааля к небытию, и тогда все недруги Вороньего лорда возликовали, полагая, что Гасхааль сгинул навсегда и дорога Возвращения для него закрыта. Ведь это была не обычная смерть, которая страшна для лорда не более, чем непродолжительный сон, а нечто совершенно иное. Он был отсечен от Силы и уничтожен как индивидуальность, как полагали — навсегда. Все же ему удалось воскреснуть и вернуть былую мощь, хотя это и стоило огромного труда и длительного времени — много тысячелетий прошло, прежде чем он стал прежним. К тому времени мир, где когда-то столкнулись Повелитель Ворон и Повелитель Молний, уже был разрушен. В качестве нового дома Гасхааль выбрал Хеллаэн и поселился в нем, а Келесайн Майтхагелл — само воплощение добра и порядка — отправился в иную метрополию с целью создать наконец-таки идеальный, совершенный мир без зла и порока. С помощью своих учеников, некоторые из которых также обрели Силу, он возвел Светлую Империю, включавшую в себя множество населенных миров. Империя активно расширялась, принося свою культуру и свои порядки в миры за пределами изначального ригурт-хада.

В монастыре был момент, когда к Гасхаалю прикоснулась чужая Сила, он узнал ее. Сила не принадлежала Майтхагеллу, она выдавала присутствие лишь одного из его учеников, но верные ученики Повелителя Молний действовали обычно по указке своего учителя. Итак, Небесную Обитель сотворил Келесайн? Это было вполне в его духе. У него достало бы власти возродить сгиудов и хватило бы дерзости и самоуверенности — хотя это и казалось сумасшествием — чтобы вторгнуться в Хеллаэн в надежде перекроить его в согласии с неким идеальным образцом. Сейчас властвует тьма, но близок рассвет, говорил настоятель Рийок, и Гасхаалю казалось, что он слышит голос самого Владыки Небес, Повелителя Молний. Эта безумная акция, если она действительно была организована Келесайном, а Гасхаалю хотелось надеяться, что это так, предоставляла прекрасную возможность отомстить. Нужно лишь было открыть хеллаэнским лордам глаза на происходящее, а для этого следовало разрушить монастырь и спровоцировать Келесайна на открытое выступление — и тогда началась бы война между Светлой Империей и Хеллаэном, и, с точки зрения Гасхааля, это было бы просто замечательно, потому что одних только его собственных сил не хватило бы для низвержения Келесайна со всеми его союзниками и фаворитами, а при всеобщей войне он был почти уверен в победе. .

Но он ничего не сказал о своих подозрениях. Назови он виновника сейчас — и потом кто-нибудь обязательно решит, что это какая-то хитрая интрига, направленная на то, чтобы стравить хеллаэнских лордов со Светлой Империей. О «нежных чувствах», испытываемых им к Келесайну (впрочем, эти чувства были взаимными), знали все, и трактовать его поступки они будут по-своему. Он хотел бы этой войны, и они знали об этом. Следовательно, ему нельзя было называть виновника, они сами должны прийти к пониманию того, кто это. Если имя Келесайна они услышат из его уст, то слишком многие захотят оспорить его слова... из чувства противоречия и просто в силу того, что он и здесь нажил достаточно врагов, которые будут сопротивляться любому его начинанию, в чем бы оно ни состояло.

Кроме того, нельзя было исключать и возможности того, что он ошибается. Более всего Повелителя Ворон беспокоил рассказ Дэвида о короткой беседе с плененным «золотым свечением». Эта маленькая деталь портила всю картину.

Поэтому, хотя ему совершенно не улыбалось занимать место свидетеля, а хотелось лично встретить со ставленником Келесайна — в каком бы качестве тот не находился: в качестве ли тайного руководителя Небесной Обители или в качестве ее узника — Гасхааль обуздал свои чувства и сказал:

— Разницы нет.

— Тогда играем, — произнес Повелитель Тьмы. — Кто претендует на участие?

О своем желании заявило меньше половины собравшихся: некоторые осторожничали, не зная, с чем придется иметь дело, и опасаясь показать свою слабость перед остальными; иные не сомневались в своей силе, но и не желали демонстрировать ее другим, предпочитая пока наблюдать за событиями, не вмешиваясь. Когда определились с участниками, из темноты выступил на редкость уродливый карлик и, переваливаясь на толстых и кривых ногах, значительно надувая щеки и сопя от осознания важности возложенной на него миссии, притащил поднос с Костями Выбора в пустое пространство в центре кольцеобразного стола, за которым сидели гости. Как только он вошел в круг, там появилось некое подобие узкого и донельзя хрупкого столика, столешница которого по размерам не превосходила обычную тарелку. Призрачный фантом наливался красками и весом по мере приближения карлика и стал совсем овеществленным к моменту, когда раб Повелителя Тьмы наклонил поднос и высыпал кости на его поверхность.

Внешне Кости Выбора напоминали три шестигранных игральных кубика, однако на их сторонах не было ни цифр, ни каких-либо изображений. Изображения появятся, когда начнется игра — монограммы, обозначающие колдовские титулы каждого из участников. Количество сторон не определено — их число менялось в зависимости от количества участников. Что любопытно, внешняя форма Костей в любом случае оставалась одинаковой: в человеческой реальности количество сторон всегда равнялось шести, несмотря на то, что в действительности их могло быть меньше... или намного больше.

Значения, которые принимали кости, зависели от одной-единственной недетерменированной вещи во вселенной — от личного выбора населявших ее существ. Конечно, выбор во многом обусловлен условиями и обстоятельствами. Конечно, нередко он может быть более чем успешно предсказуем. Однако всегда сохраняется некоторая неопределенность. Пространство выбора может быть крайне незначительным, но до тех пор, пока оно есть, есть и неопределенность. Внутренние влечения и внешние обстоятельства подавляют людей, но даже тогда, когда их сила необорима, есть выбор, к чему приложить свои крошечные силы: покориться влечению или сопротивляться ему. Пусть даже для судьбы самого человека это и не имеет никакого значения и его жалкая попытка сопротивляться внешним или внутренним, обусловливающим его бытие, влияниям, тут же будет подавлена и прекращена — однако сама попытка, сколь бессильна сама по себе она ни была, имеет значение для тех, кого собрал сегодня Дайнеан в своем замке. Потому что значение, которое приобретут кости, будет зависеть именно от нее.