— С Макаром Ивановичем Болдыревым знакомы?
— Как же! — перекупщик облегченно перевел дыхание и охотно заговорил: — С Макаром Ивановичем давно знакомы. Можно сказать — приятели. Частенько вместе собирались. В картишки любили перекинуться по маленькой — в преферансик. Водочку, хе-хе-хе, случалось распивали. Городишко у нас, сами видите, невелик — мужичок с ноготок! На Руси иной хутор или починок побольше. Так мы все здесь вроде бы родные, друг к другу по-простецки, без всякого кураженья...
— Куда делся Болдырев? — прервал разглагольствования Векшина комиссар.
Перекупщик недоуменно пожал плечами, покрутил головой и облизнул толстые вывороченные губы.
— Сие мне неведомо, гражданин верховный комиссар. Он мне о своих планах и намерениях не докладывал. Правда, краем уха слышал я, будто Макар Иванович уехал в наслег по своим надобностям и, видимо, там по ряду причин задержался. Так сказать, в ожидании лучших времен. Вероятно, на днях подъедет, и вы будете иметь счастье лицезреть его.
Арестованные захихикали. Часовой у двери насупился, стукнул об пол прикладом. На лице Чухломина не дрогнул ни один мускул, непроницаемое выражение его не изменилось, точно он не понял прозрачного намека Векшина.
— Расскажите, что вы замышляли против нас, честно, без утайки расскажите! — не меняя положения, спокойно попросил комиссар.
— Я замышлял против вас? — с расстановкой переспросил скупщик мехов, вздернув брови и прижав руку к сердцу. — Простите, гражданин верховный комиссар, но вы явно что-то путаете или принимаете меня за кого-то другого. Я ничего против нового режима не имел и не имею! Я с восторгом приветствовал крушение царского самовластья и мечтал выставить свою кандидатуру в учредительное собрание. Кстати, мой папаша тоже пострадал от произвола императорских деспотов. У него конфисковали товары за контрабандную...
— Для кого вы приготовили пятьсот двенадцать патронов с пулями? — не дал ему договорить Чухломин.
— Видите ли, я промышленник, с промышленниками веду дела. Бываю в стойбищах туземцев...
— И стреляете белок этакими снарядами?
Комиссар достал из кармана патрон с выпирающей из него круглой свинцовой пулей, поводил им в вытянутой руке.
— Нет! Но понимаете, время сейчас такое, беспокойное, неустоявшееся. Всего ожидать приходится. Запасец не мешает.
— Своими силами изготовили или кто-нибудь пособлял?
— Нет. Вечерами делать нечего, сам потихонечку копался.
— Значит, бандитские пули вы запасали для собственного удовольствия? — подытожил Чухломин. — В заговоре против Советской власти не участвовали. Нарезное оружие не сдали лишь потому, что жена с него пыль поленилась вытереть...
Перекупщик захихикал было, прикрыв рот кулаком с зажатым в нем потухшим окурком. И вдруг вздрогнул, застыл от слова, которое оглушило всех арестованных, как удар грома невероятной силы.
— В расход! — коротко произнес Чухломин, повернувшись к часовому, и кивнул на Векшина.
Легкая улыбка еще растягивала уголки губ приговоренного, а глаза, по мере того как до сознания доходил приказ комиссара, постепенно округлялись, и зрачки увеличивались в размерах. По лицу от щек к носу наползала молочная бледность. Он вдруг часто задышал, шлепая языком о нёбо, выпятил губы, но произнести ничего не смог и стоял истуканом с растопыренными руками.
Красноармейцы подхватили перекупщика под локти и повели к выходу. Тот автоматически переставлял одеревеневшие, словно парализованные, ноги. Повернул голову к комиссару, пытаясь что-то вымолвить, но язык не повиновался. Чухломин проводил обреченного тяжелым, немигающим взглядом.
В помещении с низким потолком вмиг установилась такая тишина, что в ушах мелодичным звоном залились колокольчики, прерываемые нудным скрипом половиц. Арестованные застыли, словно по волшебному мановению превратились в статуи. Эти люди были непоколебимо уверены, что о заговоре красным ничегошеньки неизвестно. Ведь перед тем как исчезнуть, Макар Иванович оповестил своих, что до поры до времени необходимо затаиться, ничем не выдавать себя, но оружие держать в полной готовности. Правда, тогда и обстановка круто изменилась: в город вошла часть Красной Армии с артиллерией. О выступлении против Советской власти и речи быть не могло.
Большинство обывателей, примкнувших к заговору, жизнь свою провели здесь, в малюсеньком городишке, затерянном в глухой тайге. О других краях они имели смутное представление. Еще до революции одного подпившего купчика упрекнули, что он не видел столицы Российской империи. В ответ купчик поклялся, что купит и доставит Санкт-Петербург со всеми его потрохами прямо в тайгу.
Война рисовалась заговорщикам чем-то вроде приятной увеселительной прогулки, сопровождаемой шумом, громом и пальбой из ружей.
И вдруг неожиданное: властный стук в окно, обыск, арест и это короткое, с категоричной беспощадностью, страшное в своей определенности слово: «в расход!» Человека схватили и увели. Увели на смерть.
Минуты казались бесконечными, как вечность. Чухломин тоже окаменел, полуобернувшись к окну. Там неправдоподобно громко проскрежетал размякший снег под валенками бойцов. Неразличимо донесло людские голоса.
— Подойди поближе! — разомкнул челюсти комиссар и негнущимся пальцем поманил высокого, с пышными бакенбардами и окладистой бородой купца Голомарева.
Тот инстинктивно было попятился, стараясь укрыться за спиной соседа. Потом, пошатываясь, как подвыпивший, приблизился к столу. Из прокушенной губы на подбородок сбежала струйка крови, скопилась запрудкой — и алые корольки рассыпались по дорогому драпу пальто.
— А что скажете о заговоре вы, господин коммерсант?— отрывисто спросил Чухломин.
Сам не замечая того, он крошил спичечный коробок. Мелкие щепочки и бумажки складывал кучкой.
— О заговоре впервые слышу от вас! — с ноткой удивления ответил купец. — Я никогда не занимался политикой!
— Чьи же тогда гранаты и запалы к ним обнаружены в вашем подполье? — шевельнул ноздрями комиссар.
— Мои гранаты, — спокойно подтвердил Голомарев. — Доставал специально для глушения рыбы. Еще до переворота раздобыл...
— В расход глушителя рыбы!
Купец вдруг рывком распахнул пальто и, наливаясь краской, пронзительно закричал:
— Вы же создаете новое общество... без угнетателей и угнетенных! Мир разума и справедливости! А поступаете как дикари, варвары, разрушители!
Изо рта купца летели брызги, на губах выступила пена. Голомарев оттолкнул подскочивших к нему красноармейцев и твердой походкой направился к выходу. Едва он перешагнул порог, в комнату без разрешения вошли Фролов, Бечехов и Тепляков. Лицо отделенного было покрыто красными пятнами. Командир хамначитского добровольческого отряда разевал рот, точно в горле у него застряла кость, и часто, трудно дышал.
