к высшему командованию, давая понять, что каждый новый человек хуже старого именно своей новизной»; этот консерватизм он проявлял по прямому указанию Керенского3.
Нет, не для красного словца Керенский сказал, что был «самым консервативным министром».
Конечно, кульминационным пунктом брожения и развала старой армии был Петроград. Там солдатские массы не следили за революцией со стороны, как те, кто был на фронте. В Петрограде они варились в котле революции и были там главными действующими лицами. Раскол между солдатами и командирами достигал максимального накала; бежать было некуда; царил лозунг «Кто не с нами, тот против нас».
В Петрограде революционность солдат определялась нарушением дисциплины, для которого в военном кодексе не было другого наказания, кроме смертной казни. Офицеры и солдаты сражались не с помощью слов, а с помощью оружия. Во многих полках мятеж начинался с расстрела собственных командиров. По-другому и не могло быть; с первых дней восстания командиры выводили своих солдат на улицу, выстраивали их в шеренгу приказывали: «Товсь! Пли!» «Серые шинели осаждали захваченные рабочими фабрики и иногда по приказу командиров брали их с помощью штыков. Даже в феврале 1917 г. стрельба на Невском проспекте была такой ожесточенной, что мостовая была усыпана трупами безоружных людей, в том числе стариков, женщин и детей. Три полка, первыми примкнувшие к революции – Волынский, Литовский и Измайловский, – убили нескольких офицеров и прогнали остальных; их привел к Думе штатский, адвокат Соколов. Поэтому один вид офицерской шинели или погон приводил толпу в ярость. Запоздалая попытка офицера Станкевича примкнуть к восставшим едва не кончилась трагически; его предложению идти к Таврическому дворцу никто не поверил.
Это было страшным ударом по всей структуре армии, ударом, от которого не было спасения. Офицерский чин не помешал Станкевичу понять трагедию случившегося. Рядовых, которые нарушили дисциплину и убили своих командиров, общественное мнение сделало героями, освободителями страны от векового гнета. Через несколько дней это признали официальные власти и довели до сведения всех командиров. Главная беда заключалась не в том, что некоторые офицеры пытались помешать солдатам примкнуть к восставшим и были убиты, а в том, что многие офицеры промолчали и впоследствии присоединились к хору славословий. Почему они позволили охваченным гневом солдатам схватить винтовки и толпой высыпать на улицу?
Теперь случившееся объявили победой революции, и офицеры согласились с этим. Но насколько искренним было их согласие и сколько оно могло продлиться? В первые минуты они потеряли голову, спрятались и замаскировались. Но что было бы, если бы все офицеры на следующий день вернулись в казармы? Некоторые присоединились к хлынувшим на улицу солдатам с пятиминутным опозданием. Почему солдаты вели за собой офицеров, а не наоборот? Именно в эти пять минут между ними возникла зияющая пропасть.
Лучшим доказательством этой пропасти является знаменитый Приказ номер 1 частям Петроградского гарнизона, изданный во время революционного «междуцарствия» Петроградским советом по предложению комиссии делегатов революционных частей.
Для высшего командования этот приказ тут же стал жупелом, страшным злом, губительным для армии: бомбой, сознательно брошенной рукой преступника и подорвавшей основу армейской дисциплины. Однако большинство людей, знакомых с воинской дисциплиной современных зарубежных армий, не видело в этом приказе ничего страшного.
Идея авторов приказа была проста: «Строжайшая дисциплина соблюдается военными только при исполнении их обязанностей»; за пределами казармы, строя и окопа рядовые пользуются теми же правами, что и все граждане.
Пересмотр чисто внешних признаков дисциплины (вроде запрета «тыкать» солдатам и грубить им, использования обращения «гражданин генерал» вместо помпезного «ваше превосходительство» и т. д.) мог напугать лишь тех, кто почитал не содержание, а форму.
Чуть более серьезной была отмена обязательной отдачи чести не при исполнении служебных обязанностей, превращавшая в настоящую пытку жизнь рядового, который шел по улицам, заполненным офицерами; достаточно было не заметить одного из них, чтобы угодить на гауптвахту.
Три пункта приказа регулировали отношения рядовых с избранными ими политическими организациями – Советами и комитетами. Конечно, с точки зрения принципа «армия вне политики» эти пункты были ересью. Но армию, которая только что совершила революцию и защищала ее, нельзя было объявить «вне политики» – это было бы просто глупо. Во-вторых, офицеры, которые требовали, чтобы их солдаты оставались вне политики, сами от политики не отказывались. Напротив, они мечтали о «суровой чистке Петрограда» и даже предлагали провести ее, собираясь использовать в качестве тарана именно те части, которые были равнодушны к политике и беспрекословно подчинялись своим командирам.
Еще один пункт приказа требовал выполнять только те приказы военной комиссии при Временном комитете Думы, которые не противоречили приказам Совета солдатских депутатов. Но эта комиссия была таким же политическим и самозваным органом, как и сам Совет; ограничение ее полномочий не противоречило никаким военным законам.
Но центральный пункт (пятый) в армии был бы невозможен. «Все оружие, в том числе винтовки, пулеметы, броневики и т. п., должны находиться в распоряжении ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию». Этот пункт являлся вотумом недоверия офицерам, выраженным рядовыми.
Хуже всего было то, что этот пункт был более чем справедлив.
Приказ номер 1 был подписан 1 марта. В тот день генерал Иванов, которому были даны диктаторские полномочия для покорения Петрограда, доставил в Вырицу эшелон с отдельным батальоном георгиевских кавалеров. На следующий день, арестовав и запугав железнодорожников, он попытался добраться до расположения Тарутинского полка, чтобы с его помощью захватить Царское Село. 1 марта туда было направлено еще несколько эшелонов с Северного и Западного фронтов. Только 3 марта Милюков наконец предложил «собрать части, необходимые для защиты великого князя» (Михаила) и возведения его на трон. Родзянко и Милюков, все еще поддерживавшие кандидатуру Михаила, сорвали голоса, пытаясь убедить одну часть за другой «вернуться в казармы», «найти своих офицеров и выполнять их приказы», потому что эти офицеры «не научат солдат ничему плохому и будут действовать в полном контакте с Думой». «Временный комитет» Думы, «единственное правительство, которому все должны подчиняться», нуждается «в содействии вооруженных сил, действующих организованно». В то время, по мнению офицеров, близких к Деникину, «один надежный батальон под командой офицера, знающего, чего он хочет, мог бы изменить всю ситуацию».
Видимо, думские лидеры испугались собственной спешки; того же 1 марта полковник Энгельгардт, назначенный главой военной комиссии Временного комитета, издал специальный приказ. Тем, кто попытался бы забрать оружие у рядовых, этот приказ грозил «самыми решительными мерами» вплоть до расстрела! Это было куда более серьезно, чем простой отказ выдавать оружие офицерам, сформулированный в Приказе номер 1 Петроградского совета.
