– Хорошо. Начнем работу.
И сам склонился над чистым листом бумаги. Стал писать передовую о спорте. Написал ее часа за полтора и понес по старой памяти Аннушке. Она сказала:
– Меня просили печатать вам очерки и рассказы, а теперь вы будете писать всякую муру…
Я взял со стола передовую.
– Хорошо, понесу машинисткам.
– Ну, ладно, ладно – уж и обиделся. Если печатать тебе не буду, так ведь и не зайдешь ко мне. Пойдешь к машинисткам, а там Мария красотка сидит. Живо влюбишься.
Взяла у меня передовую, а я не стал задерживаться, сказал:
– Теперь у меня много работы. Я пойду.
Сев за стол, думал: чего бы написать – рассказ или очерк? В блокноте уж скопилось много материла, любой можно развернуть и в рассказ и в очерк. Важно раскинуть в голове фантазию. Журналистика, как и писательство, требует, как воздух, фантазии. Если она есть, эта способность зацепиться за факт, за черту характера в человеке, – садись и пиши. Весь антураж, все детали тотчас к тебе прибегут и наполнят картины, диалоги, отступления, размышления, но если фантазии нет или она слаба, еле теплится под черепной коробкой, факт и фамилия тебе ничего не скажут. Вон сидит за своим маленьким столом Грибов и – пишет, пишет… Отложил один лист, подвигает к себе другой, и снова пишет. А вот он сложил листы как карты, несет мне.
– Вот… дневное задание.
Я стал читать. Все написано живо, грамотно, и ни одной помарки. Сразу видно, как резво работала мысль, как он легко пишет. И заголовки хорошие – ни одного я не меняю. Заметки, информации и две забавные истории рассказаны лихо, расцвечены шутками, а одна заметка о поездке солдата домой на побывку читается как небольшая песня. И все логично, окантовано единой темой. Получилась подборка. И название придумано: «Жизнь моя, солдатская». Вроде бы ничего нового, а звучит тепло и хочется почитать. Я подписал все заметки к набору и смотрю на своего московского друга.
– А ты, Юрий, рожден журналистом. Талант у тебя.
Покраснел Грибов, смутился. В глазах сверкают огоньки радости. Знает, что талантлив, но похвалу услышать приятно.
– Я могу отлучиться на пару часов?
– Конечно, только приходи к обеду. Играть в водный мяч будем.
Грибов срывается с места и исчезает. А я смотрю на других товарищей по цеху. Один только Кожевников пишет, остальные сидят и думают. У Кожевникова идеальный порядок на столе, слева от него лежит толстая кипа чистых листов. Я уже знаю, он любит, когда рядом много бумаги. Похоже, ее вид стимулирует творческую энергию. Он хотя пишет и не так быстро, как Грибов, но пишет, и я за него спокоен. Пишет также и Батько Махно. Этот часто отрывается от листа, подолгу смотрит в окно, за которым бегут и бегут к берегу зеленые волны, но потом склоняется над листом. Беспокоят меня «академики». Эти сидят недвижно, словно манекены. Думают. Я таких боюсь. У них затор в голове, они, как Саша Семенов из львовской дивизионки, не могут сдвинуть с места строку. В «Сталинском соколе» тоже были «академики» и почти обо всех говорили, что у них дело не идет. Способностей нет. Я думаю об академии, в которой и сам учился: почему туда принимают всех желающих, не устраивают творческий конкурс, как в Литературном институте, в котором, кстати, я затем буду учиться? Или в институте Театральном?… Журналистику воспринимают, как занятие обычное, не требующее особых способностей. А между тем журналистика – младшая сестра литературы.
Время клонилось к двенадцати, через два часа обеденный перерыв. Листаю записную книжку, где уже скопилось много фамилий, историй, фактов. Выбираю один из них, начинаю писать очерк. Пишу час, второй… Ко мне подходит Лахно, подает статью.
– Вот, сделал. Посмотрите.
И выходит из комнаты.
Читаю. Все грамотно, логично – можно бы и подписать, но я не тороплюсь. Думаю: вроде бы и хорошо сделано, а – неинтересно. Фразы длинные, вялые, обороты речи шаблонные. Такие статьи называют железобетоном, их не читают. Как-то так повелось, что их пишут кое-как, без выдумки, интересных, неожиданных поворотов и языком суконным.
Склоняюсь над статьей и приделываю ей начало: живое, броское – дескать, что меня, автора, побудило взяться за перо и написать эту статью. И привожу историю, которую от кого-то слышал. А потом еще в середину вставляю неожиданное, но, конечно, уместное размышление. И так же расцвечиваю конец.
Потом ко мне подходит старший лейтенант Кожевников. И подает свою статью. При этом тихо говорит:
– Вы так лихо поправили Лахно. Он этого не любит.
С минуту смотрю на него и – ничего не отвечаю.
– Если можно, я пойду на обед.
Я разрешаю и склоняюсь над его статьей. Она сделана не так плотно и логично, как статья Лахно, но при небольшой правке и ее можно было бы подписать. Но я и ее «расцвечиваю». На это у меня уходит минут двадцать.
После игры в мяч и обеда ко мне подходит и садится у края стола капитан Лахно. Спокойно и с чувством подчеркнутого достоинства начинает разговор:
– Мне не понравилась ваша правка.
И смотрит испытующе, ждет моей реакции. Его категорический тон меня не смутил. Я ответил мягко:
– Статью вы подготовили хорошо, я бы мог подписать ее и без правки, но я хотел ее немного оживить.
– Ваше право оживлять, но наш отдел серьезный, деловой и стиль у нас установился. Есть у меня возражение и принципиальное: мы не вправе чинить произвол над автором.
– Автор не будет возражать, если мы делаем его статью живее, интереснее.
– Ну, ладно, я наш разговор перенесу на летучку.
– Хорошо. Поговорим на летучке.
На том мы разговор окончили, и я попросил всех высказать свои соображения по завтрашнему номеру. Эта планерка продолжалась у нас не более часа. Затем я подозвал к себе майора Козорина, попросил статью, над которой он работал.
– Я немного ее не закончил.
– Хорошо, посмотрим ее вместе.
Углубившись в текст, я понял, что майор «гладит» статью, как кошка лапкой, то есть боится в нее вторгаться или не знает, что с ней делать. Статью по просьбе редакции написал генерал-майор Семенов, командующий авиацией Румынской группы войск. Генерал рассказывал о новых самолетах, о боевой учебе летчиков, но и его статья была сухой и скучной.
– Генеральские статьи мы почти не правим, – сказал Козорин, – они обижаются и могут позвонить редактору.
– Да уж, генерал есть генерал, они не любят, когда их учат. У вас есть его телефон?
Майор дал мне телефон генерала, и я ему позвонил:
– Товарищ генерал, вам звонят из редакции. Готовим вашу статью к печати, она очень интересная, деловая, но скучновата. Газета у нас солдатская, и нам бы хотелось статью немного оживить, – если, конечно, вы не возражаете?
– А чего возражать? Я ведь не писатель, для газеты пишу впервые.
– Ну, и отлично! Я завтра к вам подъеду и окончательный текст вам покажу.
Генерал назначил мне час встречи.
На следующий день я на редакционной машине подъехал к нему, он бегло прочитал статью, поблагодарил за помощь и, ничего в ней не поправив, подписал. Прощаться не торопился.
– Да посидите со мной, я закажу чаю, и мы поговорим. Вы ведь тоже летчик и были помощником у Василия Иосифовича. Я был на охоте, хотел к вам подойти, да вас румынские министры в плен взяли. Они, дурачье, думают, что вы были помощником Сталина – того, большого, а я киваю головой и говорю: да, да – этот юноша был могущественным человеком в государстве, перед ним маршалы прыгали на полусогнутых. Они мотают башкой и лопочут на своем языке: ай-яй, какая важная птица к нам залетела!…
Откинувшись на спинку кресла, генерал хохочет, и на его груди позванивают ордена, которых у него много, и золотая звезда Героя Советского Союза. На фронте он командовал полком истребителей, встречался с Василием Сталиным, который тоже командовал истребительным полком. Генерал, успокоившись, говорит:
– Слышал я, что Василия посадили. Это ужасно. Он был храбрый летчик, я сам видел, как однажды он возвратился на аэродром с двадцатью пробоинами на боках машины.
Генерал рассказал и другие случаи из своей боевой жизни и еще поведал два-три забавных эпизода из мирной учебы, обрисовал портреты замечательных летчиков, которые служили у нас в частях. Я сказал:
– А что, если нам развернуть эту вашу статью да рассказать и обо всем этом? Вы не будете возражать?
– Хорошо бы, конечно, да я-то не сумею.
– Поможем вам, товарищ генерал.
– Ну, если поможете…
На том мы и расстались. Я в тот же день сел за его статью и до самого вечера над ней работал. Она получилась большой, на три номера. В сущности это уже была не статья, а доверительный душевный разговор бывалого воина с солдатом, нечто вроде очерка и даже рассказа. Я увлекся и работал до самой ночи, а утром подъехал к генералу и он, прочитав свои воспоминания, поднялся, обнял меня, сказал:
