Я спросил одного из двух пажей, которые томились в приемной в ожидании своего господина, не мог ли мессер пройти в библиотеку, и мальчик только-только начал перебирать различные обстоятельства, которые могли бы задержать его господина, мешая ему спокойно отойти ко сну, как дверь отворилась и Кавальканти появился наконец в своих апартаментах.
Когда он увидел, что я его ожидаю, взгляд его мгновенно оживился, в глазах мелькнуло удовлетворение. Я тут же понял, что он чем-то сильно взволнован. Он был бледен, под глазами залегли черные тени, он знаком показал своим юным пажам, чтобы они удалились, рука его дрожала, так же как и голос, когда он сказал, что желает ненадолго остаться наедине со мной.
Когда мальчики вышли, он бессильно опустился в высокое резное кресло возле черного, эбенового дерева, столика на серебряной ножке, стоящего посреди комнаты.
Однако вместо того, чтобы объяснить, как я ожидал, что произошло, он посмотрел на меня и спросил:
– В чем дело, Агостино?
– Мне кажется, я нашел средство, – сказал я после недолгого колебания, – с помощью которого можно положить конец нежелательному пребыванию герцога Фарнезе в Пальяно.
После этого со всей возможной деликатностью я пытался ему объяснить, что, по моему мнению, мадонна Бьянка была тем магнитом, который удерживал его в замке, и что, если ее увезти подальше от гнусных знаков внимания, которыми он ей постоянно докучает, Пальяно потеряет для него всякую привлекательность и он вскорости уедет.
Мои сбивчивые слова и заключенные в них осторожные намеки не вызвали взрыва негодования, к которому я был готов. Он посмотрел на меня серьезно и печально.
– Как жаль, что ты пришел ко мне с этим советом сейчас, а не две недели тому назад, – сказал он. – Но кто мог предположить, что этот папский ублюдок задержится здесь так долго? Что же касается остального, Агостино, то ты ошибаешься. Это не он заглядывается на Бьянку, как ты предполагаешь. Если бы это было так, я убил бы его собственными руками, будь он хоть тридцать раз герцогом Пармы. Нет-нет. Руки моей Бьянки почтительнейше просит твой кузен Козимо.
Я смотрел на него в полном изумлении. Этого не может быть! Я вспомнил то, что говорила Джулиана. Джулиана не испытывает ко мне никаких теплых чувств. Если бы все было так, как он говорит, у нее не было бы оснований вмешиваться. Она скорее испытала бы известное злорадство, глядя на то, как мой кузен, уже отобравший у меня так много, выхватывает у меня из-под носа прелестную девушку, которую я полюбил.
– Не может быть, вы ошибаетесь! – воскликнул я.
– Ошибаюсь? – повторил он, качая головой и улыбаясь горькой улыбкой. – Здесь не может быть никакой ошибки. Только сейчас я разговаривал с герцогом и его распрекрасным вассалом. Они вместе обратились ко мне, прося руки моей дочери для Козимо д'Ангвиссола.
– А что вы? – в отчаянии вскричал я, ибо это окончательно уничтожило всякие сомнения.
– Я отклонил эту честь, – сурово ответил он, в волнении вскакивая с кресла. – Я отклонил эту честь в таких выражениях, что у них не осталось ни малейшего сомнения в непреклонности моего решения. И тогда этот пакостный герцог имел наглость прибегнуть к угрозам, да еще и улыбаясь при этом; он напомнил мне, что у него есть способы заставить человека подчиниться его воле, напомнил, что за ним стоит не только вся мощь понтификального владычества, но и сама Святая палата note 91. А когда я ответил, что я нахожусь в вассальном подчинении самого Императора, он возразил, что и Император нынче склоняет голову перед судом Святой Инквизиции.
– Боже милосердный! – воскликнул я, охваченный страхом.
– Пустые угрозы, – презрительно отозвался он и принялся мерить шагами комнату, сцепив руки за широкой спиной. – Что мне за дело до Святой Инквизиции? – фыркнул он. – Но они подвергли меня еще худшему унижению, Агостино. Они с издевкой напомнили мне, что Джованни д'Ангвиссола был моим ближайшим другом. Они сказали, что им известно мое намерение сделать мою дочь сеньорой Мондольфо, скрепить эту дружбу, объединив земли Пальяно, Мондольфо и Кармины. И добавили, что наилучшим способом привести этот план в исполнение было бы выдать Бьянку за Козимо д'Ангвиссола, ибо Козимо уже владеет землями Мондолъфо, а Кармину получит в качестве свадебного подарка от герцога.
– У вас действительно было такое намерение? – еле слышным голосом осведомился я, как человек, охваченный ужасом при мысли о том, чего он лишился по причине своей глупости и греховности.
Он остановился передо мной и, положив руку мне на плечо, посмотрел мне в лицо.
– Это была моя заветная мечта, Агостино, – сказал он.
Я застонал.
– Это мечта, которой никогда не суждено было осуществиться, – сказал я, терзаемый горем.
– Действительно никогда, если Козимо д'Ангвиссола будет оставаться сеньором Мондольфо, – ответил он, устремив на меня дружелюбный оценивающий взор.
Я то краснел, то бледнел под этим взглядом.
– Не только по этой причине, – сказал я, – монна Бьянка испытывает ко мне презрение, которое я вполне заслужил. Было бы в тысячу раз лучше, если бы я продолжал жить вдали от света, в который вы вынудили меня вернуться, разве что нынешние мои муки можно рассматривать как наложенное на меня наказание во искупление моих грехов.
Он слегка улыбнулся.
– Ты так думаешь? Полно, мой мальчик, ты слишком рано огорчаешься и слишком поспешно судишь. Я ее отец, и для меня моя маленькая Бьянка – открытая книга, которую я глубоко изучил. Я читаю по этой книге лучше, чем ты, Агостино. Но об этом мы еще поговорим.
Метнув в меня эту стрелу восторженной надежды, он тут же отвернулся и снова стал шагать по комнате.
– Сейчас меня больше всего беспокоит этот пес Фарнезе и его прихвостни – эта шайка фаворитов и шлюх, которые превратили мой дом в свинарник. Он грозится, что не уедет, пока я не приму то, что он называет разумным предложением, то есть пока я не подчинюсь его воле и не соглашусь выдать свою дочь за его приспешника. И он ушел, убеждая меня обдумать как следует его предложение. Он к тому же имел наглость заявить, что Козимо д'Ангвиссола – этот гвельфский шакал! – будет достойным супругом для Бьянки де Кавальканти.
Эти слова он проговорил сквозь зубы, и глаза его снова гневно сверкали.
– Единственное средство, мессер, это отослать Бьянку отсюда, – сказал я. – Пусть попросит приюта в каком-нибудь монастыре, до тех пор пока мессер Пьерлуиджи не уберется отсюда. Если она уедет, у Козимо не будет охоты задерживаться в Пальяно.
Он гордо вскинул голову, и на его мужественном лице появилось упрямое, вызывающее выражение.
